Глава 33. Чёрная башня
Она не хотела приходить. Вернее, хотела, но знала, что нельзя. Понимала умом, что лучше сразу разорвать связь, сделать всё, что обещала Гасьярду, и потом уже пути назад не будет. Потом можно будет объяснить Альберту. Потом уже будет больно… Больно и сейчас, но от этой встречи будет ещё больнее…
Она бы и не пришла, если бы не Себастьян. Он настоял, сказал, что Альберт совсем плох, и что он сильно опасается за его жизнь…
Ещё он сказал, что это безопасно, невидимая стена удерживает Альберта в башне, и Иррис может остаться за ней, просто поговорить с ним, приободрить...
Себастьян, конечно, не знал, о чём она договорилась с Гасьярдом. Что завтра Альберта всё равно отпустят. Что к тому моменту она уже будет женой Гасьярда, и условия будут выполнены, но слова Себастьяна напугали её. Иррис едва дождалась рассвета, совсем не могла спать, сначала плакала, потом слёзы иссякли, внутри было холодно и пусто, а потом нашло какое-то оцепенение, и она просто ждала.
Себастьян пришёл сам, и где-то в глубине души Иррис немного удивилась тому, что охрана у её дверей лишь молча посмотрела им вслед, но так и осталась стоять. И что охрана в башне тоже пропустила без вопросов, и почему встречу эту организовал именно Себастьян и назначил её на рассвете, но сил всё анализировать у Иррис просто не осталось.
По лестнице она поднималась уже одна, без сопровождения, держа перед собой тусклый фонарь. Утро только-только разгоралось, и мир вокруг был ещё тёмен — из всех цветов лишь алела прослойка туч над светло-серым горизонтом. А в башне была и вовсе ночь.
Иррис ступала на носочках, тихо и очень осторожно, чтобы Альберт её не услышал, и с каждым шагом ноги дрожали всё сильнее, и сердце билось, как сумасшедшее. Казалось, его стук эхом отдаётся под каменными сводами.
Альберт не спал. Сидел на низкой скамье, прислонившись к стене и запрокинув голову, смотрел куда-то в тёмный потолок, скрестив руки. А Иррис остановилась на верхней ступеньке, замерла и прижалась к стене, боясь пошевелиться, и просто смотрела на него.
Боги милосердные! Как же она скучала…
Кажется, впервые они встретятся вот так. Одни. Без посторонних. Кажется, впервые им не нужно будет скрывать своих чувств и можно говорить, не таясь, и смотреть в глаза, и кажется, между ними нет преград, и в то же время теперь между ними пропасть. Теперь между ними невидимая стена, которая удерживает Альберта здесь, и обязательства, которые удерживают Иррис по другую сторону. Но… стоит шагнуть внутрь — она снова сможет почувствовать его тепло и огонь, и заполнить ими пустоту в своей душе. Вот только ей нельзя этого делать…
Но как же сильно она этого хочет! Как же сильно ей этого не хватает! Почувствовать его снова, хоть на мгновенье…
Вот сейчас он обернётся, увидит её, а она увидит его улыбку, совсем как тогда в оранжерее, когда он шёл к ней своей стремительной походкой и капли воды блестели у него на лице. И она невольно улыбнётся ему в ответ…
От этой мысли всё внутри у неё сжалось, и на глаза навернулись слёзы.
Да как же она сможет потом уйти отсюда? Нет, это была глупая затея! Не надо было приходить! Как ей теперь набраться сил, чтобы сделать то, что она решила?
Пока не поздно, ей лучше уйти! Уйти прямо сейчас...
И она хотела сделать шаг назад, но не успела.
— Иррис? — он вскочил.
И случилось именно то, от чего она хотела бежать…
Он шагнул к невидимой стене и положил на неё ладони, вглядываясь в сумрак коридора. И отступать стало поздно, он поймал её взгляд и улыбнулся именно той улыбкой, которой она так боялась, от которой сразу ослабли ноги, и сердце рухнуло вниз, забившись в агонии.
Он посмотрел на неё жадно, истосковавшись, впитывая её всю этим взглядом, и произнёс тихо:
— Ты пришла…
— Я пришла…
И столько радости у него на лице…
А потом она сменилась печалью.
— Зачем? — он горько усмехнулся. — Зачем ты вернулась, Иррис? Всё ведь почти получилось!
— Почти, Альберт. Почти, — ответила она грустно, шагнула вперёд и поставила фонарь в нишу, — нельзя почти перепрыгнуть пропасть. Увы!
— Ты должна была ждать. Шиана бы тебя не выдала!
— А что дальше? Гасьярд хотел тебя казнить. Или оставить умирать здесь. И я не могла ему этого позволить, потому что ему нужен не ты, ему нужна я, — произнесла Иррис тихо и прислонилась к стене.
— Именно поэтому ты и не должна была возвращаться!
Иррис снова вспомнила сцену в оранжерее, вспомнила, как изменилось лицо Альберта, когда она попросила его разорвать связь. И сейчас она хочет сделать то же самое. Нет, даже кое-что похуже.
Боги милосердные! Как ей сказать это? А может, не говорить? Но она обещала быть честной…
Она посмотрела себе под ноги и, собравшись с духом, произнесла:
— Выслушай меня, Альберт, и не перебивай. Я знаю, ты будешь против. Я знаю, что тебе это не понравится. Но ты трижды спасал мою жизнь, и это я делаю, чтобы спасти твою. Потому что другого пути нет. Отсюда тебе не сбежать, Гасьярд не позволит. И не выиграть суд…
И она рассказала всё…
О договоре с Гасьярдом и условиях, о трёх годах своей жизни, которые она обменяла на его свободу. Говорила и почти ощущала кожей его обжигающий взгляд, как у неё самой опускаются плечи, словно каждое произнесённое слово ложится на них непомерным грузом, и как наступившая тишина почти оглушает, давя на уши…
— Иррис! Иррис! Что ты наделала! — произнёс он с отчаяньем в голосе. — Зачем ты сделала это? Зачем! Мне не нужна такая цена моей свободы, ты понимаешь это?
— А мне не нужна жизнь без надежды, — она подняла взгляд и в глазах дрожали слёзы, — а так… это всего три года. Я выдержу! И всё это время я буду помнить… я буду знать, что ты жив, и что ты где-то есть, и что всё это однажды закончится!
Слезинка сорвалась, и она нетерпеливо смахнула её. Не хватало ещё расплакаться!
Он ударил кулаком в стену в бессильной ярости и воскликнул:
— Я всё равно найду способ вырвать тебя из его лап! Если ты думаешь, что я отступлюсь — нет! Если ты думаешь, что я уеду — нет! Если ты думаешь, что я буду ждать три года — нет! Не буду! Я буду здесь. Рядом. Каждый день. Я буду искать способ, чтобы исправить эту ошибку. И я его найду, уж поверь! А потом я убью Гаса, и сделаю это так, чтобы он пожалел о том, что вообще встретил тебя однажды!
— Пожалуйста, Альберт! Не надо! Он же убьёт тебя! И всё будет зря! Ему нужен Поток — я отдам его, и всё закончится! — взмолилась Иррис.
— Закончится? Ничего не закончится! Потому что ты плохо знаешь Гаса! — горячо произнёс Альберт. — И не о чем тут говорить — этого не будет. Знаешь, а может, пусть лучше меня казнят? Никуда я не уйду из этой башни, и не побегу, сознаюсь во всём, в чём меня обвиняют — но зато ты будешь свободна. Как тебе такой расклад, Иррис? А? Ты ведь, надеюсь, не сомневаешься в том, что я могу так сделать?
— Нет! Нет! Альберт! Пожалуйста! Не надо!
— И что же нам делать? — спросил он с горькой усмешкой. — Как видишь, ситуация безвыходная, потому что я не готов принять твою жертву.
— Альберт, пожалуйста, я тебя прошу, — снова взмолилась она, — или мне придётся сделать всё так, что у тебя не будет выбора.
— Что? Не будет выбора? Да провалиться мне в пекло, Иррис, что это ещё за угрозы?
— Я знаю один способ, — произнесла она тихо, снова пряча от него взгляд, — те книги, что ты давал мне почитать, о магических ядах, там упоминался один ритуал… я потом нашла описание, как можно добровольно что-то или кого-то забыть. Спрятать свою память в какой-нибудь предмет… на время, — она подняла взгляд и добавила твёрдо, — я разорву нашу связь, Альберт. И я забуду тебя на эти три года.
— Что? И ты сможешь это сделать? — спросил он глухо. — Жаль я не спалил треклятый дворец вместе со всеми этими книгами! И с Гасом в придачу! Ты не сделаешь этого, Иррис!
— Сделаю. Я не буду тебя помнить. Я забуду всё с нашей встречи на озере и до этого момента, — говорила она торопливо, словно убеждая себя, а не его, — и когда ты выйдешь из башни, я тебя не узнаю. Я сделаю это потому, что я хочу, чтобы ты был жив, я ни за что не соглашусь на то, чтобы тебя казнили или ты провёл хотя бы месяц в заточении! А ты… пообещай мне, что ты не останешься здесь, и ты не будешь мне мешать, ты не станешь преследовать Гаса, ты уедешь и будешь ждать — жить своей жизнью. И спустя три года ты вернёшься за мной, и мы сможем начать всё сначала, — она снова оторвала взгляд от гранитных плит пола, и глядя Альберту в глаза, добавила горячо, — когда я умирала от яда, ты ведь не спрашивал меня, хочу ли я того, чтобы ты спасал меня ценой своей жизни. Так не отговаривай меня сейчас, это меньшее, что я могу сделать — я отдам взамен всего лишь три года своей жизни!
Альберт стоял и смотрел на неё, на упрямо сжатые губы и на бледное лицо, на стиснутые пальцы и горящие глаза с поволокой невыплаканных слёз.
Она сделает это. Раз решила — сделает.
Он покачал головой и спросил тихо:
— Так мне не удастся тебя отговорить, да?
— Нет. Не удастся.
— Хорошо. Я не буду, — произнёс он тихо. — Видимо, творить безумства присуще не только мне… Что же… Быть может это последнее наше время вместе — не хочу тратить его попусту. Ты можешь просто посидеть со мной рядом?
Иррис посмотрела на него внимательно. Она думала, он будет в ярости, будет кричать или что-нибудь сломает, но он как-то слишком быстро сдался. И это было странно.
— И ты больше ничего не скажешь? Не будешь возражать? Это что, какой-то подвох? — спросила она осторожно.
Его глаза — узкие щёлки и лицо напряжённое, каменные скулы, руки скрещены на груди, но голос насмешливый, только насмешка эта от бессилия и невозможности что-то изменить.
— А что мне сказать, Иррис? — произнёс он горько. — Да разве ты станешь меня слушать? Разве поверишь? Разве ты слушала меня хоть когда-нибудь? И разве ты мне верила? Хоть раз? Ты твердила, что во всём виновата магия или связь между нами, а когда я говорил, что это не так, разве ты верила? Пока сама не убедилась. Ты считала, что я тебя мучаю, но разве я тебя мучил? Ты сама себя мучила отрицанием. И что толку мне возражать сейчас — ты же всё равно сделаешь всё по-своему! Ты раскаешься потом, но будет слишком поздно!
— Но ты ведь тоже совсем меня не слышишь! — воскликнула она. — Ты же всегда идёшь напролом, и ты всё равно сделаешь по-своему, что бы я ни сказала! И я знаю, чем всё закончится! Ты потому и сдался так быстро! Тебя отпустят, и ты бросишься сражаться с Гасом и сделаешь всё, чтобы тебя убили! А я не могу тебя потерять! Но тебе плевать на мои просьбы! Зачем ты всё портишь, Альберт? Зачем?
Он хлопнул ладонью по стене.
— Я всё порчу? — и снова усмехнулся. — Ладно. Пусть так. Но что поделаешь, я такой, Иррис! Я не могу спокойно думать о том, что ты сейчас выйдешь отсюда и добровольно отдашь себя в лапы моего ублюдочного дядюшки! И я не могу спокойно думать о том, что в этом всём моя вина! Ты хоть понимаешь, на что ты обрекаешь себя? Ты хоть понимаешь, каково мне сидеть здесь и знать, что ты три года будешь жить с ним, и это всё из-за меня? Три года! Родишь ему ребёнка? Да лучше бы я умер! Лучше пусть меня казнят! Я всё порчу, да? Но я такой, Иррис! Я иду напролом и делаю всё по-своему! Так, может, не стоит тебе меня спасать такой непомерной ценой? Брось меня здесь, я не стою такой жертвы! Ты хоть знаешь, какой я на самом деле? Ради кого ты делаешь это? Наверное, тебе нужно узнать обо мне всю правду! Может, тогда ты одумаешься!
Он был в ярости, она это видела — стоял напротив и бросал слова, словно стегал бичом воздух. А вокруг него бушевало пламя, рвалось и металось, пытаясь вырваться за пределы тесной тюрьмы.
— Ты знаешь, что я ехал сюда, надеясь убить своих братьев и самому стать верховным джартом? И я бы сделал это! Не задумываясь! Ты знаешь, что я ни капли не жалею о смерти Салавара, более того, я рад этому. Знаешь, что я не хотел лезть в тот обрыв, и проехал бы мимо — это Цинта меня заставил. Я поцеловал тебя той ночью, рассчитывая на награду за твоё спасение, и не ударь меня Цинта по голове бутылкой, не знаю, чем бы всё закончилось. Я чуть не спалил дом купца Миора от разочарования, что не нашёл тебя! И каждый день я надеялся повторить тот поцелуй, встречая тебя за обедом или в саду, и я бы повторил его, дай ты мне хоть самую малую каплю надежды. Я просил у Книги желаний о встрече с тобой в первый день приезда, а потом просил снова — расторгнуть вашу с Себастьяном помолвку! И Книга исполнила мои желания. И видишь, к чему это привело? Вот я какой, Иррис! Мерзавец и подлец. Я не дал Цинте отправить твои письма родным, и даже хуже, я их прочитал! Потому что не мог позволить тебе уехать. Я преследовал тебя, и мне было плевать, что ты чужая невеста. Что ты невеста моего брата. И дай ты мне хоть намёк, хоть малейший повод, я бы не отступил. Я флиртовал с Хейдой, чтобы заставить тебя ревновать. И я солгал тебе тогда, говоря в том, что раскаялся — я не раскаялся, Иррис. И не раскаиваюсь сейчас. Повторись всё опять, я бы снова поступил так же. А теперь мы здесь — и это моя вина! Я в этом виноват! И ты прекрасно знаешь, что я всё равно не оступлюсь. И всё станет только хуже! Так, может, не стоит меня спасать?!
Его глаза горели, и пламя вокруг него плясало рваными лепестками и опадало на пол, словно задыхаясь от нехватки воздуха.
— Ты прочитал мои письма? Зачем? — спросила она удивлённо.
— Я подлец и мерзавец, ответ очевиден, кажется, — отмахнулся он.
— Но всё-таки… зачем ты это сделал?
Он посмотрел на Иррис как-то странно и произнёс, пожав плечами:
— Amoris abundantia erga te.* Во всём, что касается тебя, Иррис, я и сам не всегда понимаю, зачем я это делаю...
*(Прим. лат. — избыток любви к тебе)
— Ты и правда просил у Книги разорвать помолвку? И флиртовал с Хейдой, чтобы заставить меня ревновать? — её губы чуть тронула улыбка.
— Ну сработало же, — он усмехнулся криво.
— И то, что ты говорил мне про Хейду в библиотеке, я знаю, ты ведь делал это специально, зачем?
— Да затем! Затем, что ты в своём упрямстве не видишь того, что тебе нужно до тех пор, пока не потеряешь это! — воскликнул он. — И я хотел… чтобы ты сказала, что мне не нужна никакая Хейда, — он понизил голос и добавил совсем тихо, — я хотел, чтобы ты поняла, что мне нужна ты. А тебе нужен я.
Боги милосердные! Что такого в его голосе, что она не чувствует под собой ног? И почему она не злится на него за все эти глупости, о которых он говорил сейчас? Он хочет, чтобы она его презирала? Ненавидела? Оттолкнула? Но… она не может… и не хочет. Всё чего она хочет – шагнуть ему навстречу и раствориться в нём без остатка, как он когда-то сказал.
— Читать чужие письма было неправильно и флиртовать с Хейдой тоже, дразнить меня за столом на помолвке и целовать мою руку на балу, так как ты это сделал, тоже неправильно. И дарить мне огненные сны… И в библиотеке ты повёл себя совсем… как мальчишка, — произнесла она тихо, не глядя на него, — но… я не оставлю тебя здесь, Альберт, как бы ты ни хотел убедить меня в этом.
— Каждый останется при своём, да?— произнёс он обречённо. — Посиди со мной, Иррис, давай не будем обвинять друг друга ни в чём. Подойди ближе, в отличие от меня ты можешь войти и выйти, когда захочешь.
— Я не… лучше я постою здесь, — голос её дрогнул.
Нет, ей нельзя туда входить! И приближаться к нему нельзя. Она и так уже собрала в кулак все остатки своей воли.
— Боги милосердные! Ты что, меня боишься? — воскликнул он. — Неужели ты думаешь… Я хоть и подлец, но… Я даже пальцем тебя не трону, Иррис. Без твоего желания. Я просто хотел… чтобы ты подержала меня за руку, как тогда, у постели Цинты… Большего я не прошу.
— Я… не могу, — покачала она головой.
— Почему?
— Потому что… так будет лучше.
Она молчала, глядя в пол, и пытаясь справиться с бешено бьющимся сердцем.
Она не его боится, она себя боится.
— Ладно. Ладно, — произнёс он разочарованно и печально, — ну хоть вина-то ты можешь со мной выпить? Дядя Тибор принёс в качестве утешения, решил приободрить меня в своей обычной манере. Он считает вино лекарством от всех бед, ты же знаешь. Но ему я хотя бы могу верить — оно точно не отравлено. Только я не хочу пить с ним, и в одиночестве тоже… а мне бы хотелось напиться до бесчувствия, — он откупорил бутылку, налил два бокала и протянул один Иррис, — за что будем пить?
Она осторожно взяла бокал, по-прежнему не переступая черту.
— За то, чтобы всё получилось, — тихо произнесла, глядя на янтарный напиток, — за то, чтобы ты вышел отсюда.
Он отозвался эхом:
— За то, чтобы всё получилось, — и выпил бокал до дна.
Она тоже сделала несколько глотков. Альберт порылся в корзинке, достал пару яблок и протянул одно Иррис. Прислонился к стене и стал молча её разглядывать.
— Почему ты так смотришь? — она вдруг смутилась.
Кровь прилила к щекам, заставив отвести взгляд и изучать надкушенное яблоко. Стало жарко…
— Потому что вдруг подумал, что даже рад тому, что я здесь — кажется, впервые нам никто не мешает быть собой и говорить то, что мы думаем. Разве нет?
— Странно, но я… думала именно об этом, когда шла сюда, — ответила она тихо, снова смутилась и допила вино из бокала.
Может, бессонная ночь, может, волнения последних дней, может, страх, а может, всё вместе, но она внезапно почувствовала, как стремительно пьянеет, как хмель разливается в крови необычным жаром и лёгкостью, и смущение стало отступать. Наоборот, появилась какая-то отчаянная смелость и желание сказать ему всё, как есть. Что она будет молиться о нём каждый день, что ради него она вытерпит эти три года, что она не забудет его, пусть только он останется жив! Ей так много нужно ему сказать!
Она вздохнула, глядя на светлые квадраты зарешеченных окон — утро разгоралось, и в башню уже прокрался робкий рассветный луч, выхватив перекрестье балок под потолком.
— Вот как? — он улыбнулся. — Ты надела моё кольцо…
Она посмотрела на руку. Сапфир — его подарок.
— Да. Я буду его носить. Всегда…Только, — она вздохнула, — я бы тоже хотела подарить тебе что-нибудь, чтобы ты помнил… но у меня ничего нет…
— Почему же, есть. Но вряд ли ты захочешь мне это подарить, думаю, тебе будет жалко…
— Глупости! Мне ничего для тебя не жалко! — воскликнула она горячо.
— Ничего? — он прищурился.
— Ничего!
— И ты подаришь мне даже то, чем очень дорожишь? — в голосе насмешка.
— Конечно!
— Пообещай.
— Обещаю, — ответила она, накрывая ладонью кольцо, — неужели ты думаешь, что мне будет жалко чего-нибудь для тебя?
— Сейчас проверим. Но для этого тебе всё-таки придётся сюда войти, — он сделал пригласительный жест.
— Зачем?
— Чтобы подарить то, что ты мне только что пообещала.
— И что же это за подарок? — спросила она, понимая, что за этой усмешкой и его горящим взглядом кроется какой-то подвох.
— Поцелуй… на прощанье.
— Что? Но… Ты же… обманул меня! Я думала, что это…
— …что это что-то очень ценное для тебя? А разве это не так? Первый раз за него мне досталась пощёчина и разбитая губа. Второй раз то была прощальная милость умирающему от яда, да ещё и лежащему в забытьи. А теперь это, пожалуй, будет милость идущему на казнь. За каждый твой поцелуй, Иррис, мне приходится платить очень большую цену, — он улыбнулся, — но я не против. Так что… ты сделаешь мне такой прощальный подарок? Или я прав, и тебе будет жалко для меня такой малости?
И видя её растерянное лицо, он развёл руками и добавил:
— Это всего лишь поцелуй, Иррис! Клянусь Богами, я пальцем тебя не трону, если сама не попросишь! Я даже руки буду держать за спиной.
И он демонстративно убрал руки.
Это лишь поцелуй…
Она посмотрела на его губы, но смущения больше не было. Наоборот, ей вдруг самой отчаянно захотелось этого.
Почему нет?
В голове вдруг всплыли видения из её снов — огненный цветок, и те поцелуи, и желания, и ощущения…
Но то был лишь сон, а сейчас она вдруг захотела почувствовать всё наяву, каково это на самом деле. Его тепло, его прикосновения…
Чтобы хранить их потом в памяти все эти три года.
— Хорошо. Один поцелуй, — их взгляды встретились.
— Настоящий, Иррис, — произнёс Альберт тихо, — такой, чтобы эти три года я не мог о нём забыть.
Она вздохнула, понимая остатками разума, что, наверное, делает самую большую глупость…
…но разум уже уступил велениям сердца.
Иррис перешагнула невидимую черту, и её накрыло с головой. Его теплом, кружащим голову и таким родным, и всё отступило куда-то и стало совсем неважным. Живой огонь взметнулся, окутал её всю, упал каплями на кожу, растекаясь по ней, под ней, по пальцам, запястьям, по локтям, куда-то вверх, забираясь под платье, под кожу, заставляя вдохнуть судорожно и открыться…
Она вглядывалась в его лицо впервые так близко и без смущения и сделала ещё шаг, положив руки ему на плечи. А он смотрел, не отрываясь, глаза — колодцы чёрной бездны, в которую она готова была упасть. Пол под ногами дрогнул…
…и чтобы удержатся, она почти впилась пальцами в плечи Альберта…
И от этого прикосновение куда-то исчезли остатки воли, разума, и сил, и, поднявшись на носочки, она коснулась губами его губ, осторожно и нежно, закрывая глаза и руша собственную стену, которую совсем недавно пыталась воздвигнуть между ними…
Плевать на всё… На Гасьярда… На договор… На то, что будет дальше… Всё неважно… Не сейчас… Не в это мгновенье…
Его губы открылись ей навстречу… И были неожиданно нежными, неторопливыми, принимая её поцелуй, уступая и позволяя ей быть такой, какой она хотела. Он держал руки за спиной, не дотрагиваясь до неё, как и обещал.
Этот поцелуй был совсем не похож на тот, на озере — никакой грубости, никакого напора, никакой обжигающей страсти, тягучий, долгий, упоительный… и такого она совсем не ожидала… Этот поцелуй был почти… как в её снах…
Только сегодня этого было мало!
Желание нахлынуло внезапно, затопило, растекаясь по венам горячей волной. Захотелось прижаться к нему всем телом, вдохнуть запах его кожи, ощутить прикосновение его ладоней…
Что ты делаешь со мной, Альберт? Откуда в ней эта жажда и эта страсть?
Но… какая теперь разница!
Она отстранилась на мгновенье, открывая глаза, и прошептала ему в самые губы, отчаянно и жарко:
— Поцелуй меня, Альберт! Поцелуй так, чтобы и я не смогла забыть! Чтобы я помнила все эти три года!
— Иррис! — прошептал он хрипло.
Его руки сорвались, стискивая её в объятьях, судорожно сжимая, отрывая от пола, кружа и рывком прижимая к стене, так, что она почувствовала спиной её холодную твёрдость. Пальцы зарылись в волосы, рассыпая по полу шпильки, запрокидывая голову, и она зажмурилась, подаваясь навстречу, забывая обо всём на свете.
И его губы больше не уступали её поцелуям, не были трепетными и нежными. Они вдруг стали безжалостными, они обжигали страстью и подчиняли, вынуждая зажмуриться ещё сильнее, потому что мир вокруг пошатнулся…
Он целовал её жадно, исступлённо, почти до боли, лишая возможности дышать, заставляя впиваться пальцами в плечи, в шею, в поисках опоры, царапать кожу, в желании чувствовать его ещё сильнее, быть ещё ближе…
Она вспыхнула, как факел, запылала в его объятьях, пугаясь собственного желания и огня, и таяла, как свеча, обнимая, прижимая к себе, что есть сил… и ещё сильнее…
Но и этого было мало…
Её ладони лихорадочно скользили по плечам, по шее вверх, гладили щёки, и возвращались вниз, под ворот льняной рубашки, словно хотели навсегда запомнить рельеф его тела и впитать жар его кожи. Она ощущала только одно, как падает куда-то, как вокруг взрывается Поток, как он вращается, унося их в небо, и больше не имеет значения, где они, и что с ними…
Она почти задыхалась, но не могла оторваться от него, не могла отпустить его, пила его огонь и хотела пить ещё. И лишь когда он сам отстранился от её губ, опускаясь поцелуями вниз по шее, она смогла вдохнуть глубоко, и на короткий миг, открыв глаза, увидела алые блики рассвета на стене. И снова зажмурилась, запрокидывая голову, и упираясь затылком в шершавый камень стены, подставляла его поцелуям шею и грудь, и притягивала к себе, путаясь пальцами в его волосах.
Это было настоящее безумие…
Поток уже не кружился вокруг, он плескался в её крови, а в нём растворялся огонь, тот, что дарил ей Альберт, и казалось, что сейчас они вдвоём — огненный вихрь, уходящий куда-то в небо, сквозь тёмный купол башни…
И с каждым поцелуем, с каждым прикосновением вихрь рос и становился больше.
— Остановись, — прошептала она едва слышно.
Но Альберт не слышал. Он целовал её лихорадочно, всю — шею, ключицы, плечи, и ниже, вдоль лифа платья, туда, где сумасшедше колотилось сердце, под тонкой преградой кружев. А потом снова вверх, оставляя цепочку обжигающих следов, и удерживая ладонями её лицо, опять в пылающие губы — пил её хриплое дыхание.
Прижался щекой к щеке и прошептал горячо:
— Хочешь забыть меня? Всё ещё хочешь? — и эти слова сводили с ума. — А сможешь? Разве сможешь забыть это?
Он снова скользнул губами, едва касаясь лица, вверх к виску, а пальцами провёл по шее вниз — ладонь легла на плечо, сдвигая с него тонкую ткань и лаская нежную кожу над ключицей, и живой огонь обволакивал горячим мёдом, пробираясь под платье и касаясь груди…
И от этого огня, от этих касаний, Иррис вся дрожала, едва сдерживая стон…
—Альберт… пожалуйста…
— Или это? — шептал он, не давая ей опомниться, сомневаться, сопротивляться...
Да она и не хотела сопротивляться…
Быть с ним, сейчас, завтра, всегда… Большего ей не нужно…
Альберт почти придавил её к стене всем телом, таким волнующим и горячим, ладонь спустилась по бедру, безжалостно сминая тонкий шёлк, призывая прижаться ещё сильнее…
Губы оставляли сладкие ожоги, и внутри всё скрутило невыносимым узлом желания, опьяняющим сильнее любого вина, таким жгучим и острым, что сопротивляться ему она просто не могла, позволяя его пальцам забраться под платье и медленно гладить, ласкать, заставляя дышать хрипло, совсем потерять голову и связь с реальностью…
— Сможешь забыть? — шептал он исступлённо, целуя её лицо — веки, щёки, висок. — А вот я не смогу… Не хочу забывать… Хочу помнить, Иррис… Моя ласточка… Каждое это мгновенье… Скажи мне… Скажи, что любишь меня! Ведь любишь? Скажи… Я и так знаю… Но скажи, прошу тебя… Пожалуйста… скажи!
Она едва смогла вдохнуть, сходя с ума от этого горячего шёпота, едва смогла коснуться губами уха и прошептать чуть слышно, прижимаясь щекой к его щеке:
— Люблю тебя… люблю… люблю…
Ударил колокол на башне, оглушая, вырывая из сладкого плена — уже рассвет…
Она опустила голову, упёрлась руками в грудь Альберта и произнесла хрипло:
— Отпусти меня… Пожалуйста… отпусти. Я должна идти…
Он стиснул её в объятьях ещё сильнее, спрятав лицо в разметавшихся волосах, и они стояли так… недолго, пока гул колокола эхом метался в башне.
— Какая же это пытка — отпустить тебя сейчас, — прошептал он, — Иррис!
А потом разжал руки.
Она отступила за черту, не чувствуя под собой ног. Лицо пылало, и сияли глаза, и вся она светилась так, что Альберт не мог отвести взгляд. А она смотрела на него, будто пытаясь запомнить навсегда его лицо, и две непрошенных слезинки скользнули по щекам. Ещё отступила, хватаясь за стену рукой, и не сказав ни слова, бросилась к лестнице, забыв фонарь, лишь подхватив подол платья и почти не видя дороги, от внезапно нахлынувших слёз.
Иррис не помнила, как выбралась из башни, как бежала по тисовой аллее, и, только увидев перед собой ротонду, опомнилась, свернула к ней, упала на мраморную скамью и разрыдалась.
Она хотела разорвать связь, но как ей это сделать теперь?