Глава 12

Я посмотрела на кристалл, на своего нового, опасного союзника, и на капитана, который только что определил мою судьбу. Война на два фронта превращалась в одну. За право не быть раздавленной между ними. Своё первое сражение в этой бойне мне предстояло дать здесь, в этой лаборатории, под холодным взглядом учёного и пристальным вниманием дракона, который, кажется, только что принял решение.

Не спасать меня, а использовать во благо всех нас.

— Я поняла, капитан, — сказала спокойно, и мой голос прозвучал тише, но твёрже, чем ожидала.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло признание вызова. Потом он повернулся к Бертраму, и они заговорили о технических деталях, графиках, мерах безопасности.

Я сидела на жёстком и холодном металлическом стуле, смотрела на пульсирующий кристалл и думала о странных капризах судьбы. «Книгу», которую нельзя было просто поставить на полку, теперь приказали не сжигать, а изучить. До последней запятой. Самое неприятное, совсем не была уверена, что готова к тому, что в ней написано.

Расписание Бертрама оказалось исчадием ада, воплощённым в графиках и циферблатах. На следующий день, после шести часов обычных занятий, где взгляды однокурсников клевали меня, как стая голодных стервятников, я спустилась в подвал. Кай уже ждал там. Без мундира, в простой тёмной рубашке и тренировочных штанах. Он смотрел не на меня, а на кристалл, лежавший под куполом.

— Бертрам считает, что начинать нужно с изоляции, — сказал мой наставник, не поворачиваясь. — Отделить твоё сознание от резонанса, построить фильтр. Я считаю, что это бесполезно. Ты не можешь отгородиться от части себя. Ты должна научиться быть сильнее того, что зовёт из Трещины.

Я остановилась в паре шагов, чувствуя, как от него исходит лёгкое, сдерживаемое тепло.

— И как это сделать?

— Сделать этот зов своим, — он наконец обернулся. Его золотые глаза в тусклом свете лаборатории казались почти медными. — Не сопротивляться ему, а перенаправить. Как воду в полноводной реке с помощью плотины. Для этого нужна внутренняя и внешняя точки опоры. Идеально сбалансированные и стабильные.

Я поняла. Он предлагал себя. Якорь в мире живых, чтобы меня навеки не утащило в мир древних кошмаров.

— Вы уверены, что справитесь? — спросила я.

Не из дерзости, а из реального страха. Если то «большое» потащит меня, оно может прихватить и его.

— Нет, — честно ответил он. — Но это единственный вариант. Начинаем.

Первая попытка закончилась через три минуты. Я едва коснулась связи с кристаллом, как холодная волна паники из Трещины накрыла с головой. Выдернула руку из его хватки. Капитан Валерон держал меня за запястье, горячие и сильные пальцы обжигали кожу. Потом отпрянула к стене, задыхаясь.

— Слишком резко, — прокомментировал он, как будто читал отчёт о неудачных манёврах. — Ты пыталась оттолкнуть, а не перенаправить. Пробуем снова.

Вторая попытка длилась дольше. Уже бесконечных десять минут. Я научилась различать «вкусы» импульсов из Трещины — вечный голод Стражей, безразличное любопытство духов места, и… то самое. Глубокий, неторопливый интерес. Он был похож на давление всей толщи океана. Кай не отпускал мою руку. Его тепло было спасательным канатом в ледяной воде. В какой-то момент его голос, ровный и твёрдый, прорвался сквозь шёпот чужих мыслей: «Роксана, ничего не бойся. Ты здесь. Со мной.»

Я открыла глаза, даже не осознавала, что закрыл их. Кай стоял передо мной, его лицо было напряжено, на лбу выступил пот, но хватка не ослабевала.

— Лучше, — выдохнул он. — Ты продержалась. Теперь почувствуй разницу. Между их тягой и моей.

Это было невообразимо. Тяга из Трещины была бесформенной, всепоглощающей, как падение в пропасть. Его «тяга»… была направленной. Сфокусированной только на мне. Не чтобы поглотить, а чтобы удержать. Это было настолько непохоже на всё, что я знала, что на мгновение потеряла дар речи.

Мы тренировались так неделю. Каждый вечер. Иногда в тишине лаборатории, иногда под монотонное бормотание Бертрама, записывавшего данные. Между нами выросло неловкое, молчаливое понимание. Он видел мои кошмары наяву. Я чувствовала, какую чудовищную силу воли ему приходилось прилагать, чтобы быть моим якорем. Никогда не разговаривали о личном. Только о частотах, импульсах, точках сопротивления. Это был наш язык.

На седьмой день случилось то, чего я совсем не ожидала.

Мы уже заканчивали, когда, вымотанная до состояния зыбкого марева, вдруг провалилась не в Трещину, а в его внутреннюю суть. Всего на миг, на одно бесконечное мгновение почувствовала не его хватку, не тепло, а осознала саму глубинную суть капитана Кая Валерона.

Усталость, которая живёт в разуме и костях годами. Одиночество командного мостика, где ты всегда первый, всегда должен, никогда не имеешь права слабость. Ещё тихую, тщательно спрятанную боль. Чью-то тень, бесконечно дорогое имя, которое он не произносит вслух, но носит в себе, как я ношу память о матери, которой не стало, когда мне было всего пять лет.

Я отдёрнула руку раньше, чем он успел что-то сказать. Мы смотрели друг на друга, и воздух между нами звенел.

— Что это было? — спросила тихо, хотя уже сама знала ответ.

Кай молчал долго. Потом опустился на стул. Это впервые при мне. После чего провёл рукой по покрывшемуся испариной лицу.

— Ты не должна была этого увидеть, — сказал он глухо. — Никто не должен.

— Я не специально. Оно само.

— Знаю. — Он поднял на меня глаза. В них не было привычной брони. Только усталость и что-то похожее на… доверие? — Это плата за то, что я твой якорь. Чем дольше мы работаем, тем тоньше становится грань. Ты начинаешь чувствовать не только Трещину, но и меня. А я тебя. Это плата за такое глубокое взаимодействие и полное доверие.

Я села напротив. Не по уставу, не как адептка перед капитаном.

— Кто она? — спросила едва слышно.

Он усмехнулся горько и безрадостно.

— Моя мать. Боевой огненный маг Валирра Валерон погибла, когда мне было двенадцать. В Трещине. Спасала отряд, который вёл я. Тогда был самонадеянным идиотом, решившим, что уже воин. Она прикрыла меня собой. И я до сих пор…

Он не договорил. Слова были излишни

— Теперь ты знаешь, — сказал он, поднимаясь. — То, чего не знает больше никто. Ни Элира, ни Гаррэт, ни Совет. Только ты.

Я молчала. Потому что слова были бессильны. Вместо этого я протянула руку и снова взяла его за запястье. Не как ученица, не как якорь. Как… равная.

— Тогда, может, продолжим? — сказала просто.

Он посмотрел на мою руку, потом мне в глаза и кивнул.

В ту ночь мы просидели в лаборатории до рассвета. Уже не тренировались. Просто сидели рядом, молчали и слушали, как гудит кристалл. Между нами больше не было стены «капитан — адептка». Было что-то другое. Хрупкое, невысказанное, но прочное, родное, настоящее.

На следующее утро, когда я вышла из казармы, Тарин посмотрела на меня внимательно и спросила:

— Ты чего вся светишься? Влюбилась, что ли?

Я фыркнула и послала её куда подальше. Но внутри что-то дрогнуло.

Потому что подруга была права.

Влюбилась? Нет. Это слово было слишком мелким для того, что росло между нами. Мы были связаны не нежностью, не романтикой, а чем-то более глубоким: общей тайной, болью, битвой. Мы видели друг друга без брони. И это было страшнее любого признания в любви.

Вечером, когда я снова спустилась в лабораторию, Кай уже ждал. Он стоял у стола, и в его руках был тот самый блокнот. Тот, что он «забыл» на лавке в первый день.

— Я хочу, чтобы ты это прочитала, — сказал он, протягивая его мне. — Не как отчёт. Как… свидетельство.

Осторожно взяла блокнот. в руки. Открыла. И увидела не сухие записи, не расчёты. А страницы, исписанные его рукой. Наблюдения. Мысли. Сомнения. И моё имя снова и снова.

«Роксана. Сегодня она продержалась на три минуты дольше. Интересно, заметила ли она, что я считаю не время, а её дыхание».

«Роксана. Она снова смотрела на Лоркана в столовой. Не с ненавистью. С усталостью. Это хорошо».

«Роксана. Она не знает, что я видел, как она плакала во сне. Я не имел права смотреть. Но не мог отвести взгляд».

Я подняла глаза. Кай стоял напротив, и в его золотых глазах не было защиты. Только тихая, страшная в своей честности правда.

— Теперь ты знаешь всё, — тихо сказал он. — Если захочешь уйти, я не буду держать. Потому что остаться с таким грузом…

— Заткнись, — зло перебила я и шагнула к нему.

Я не обняла его. Просто положила ладонь ему на грудь. Туда, где под рубашкой билось его сердце. И сказала:

— Ты держал меня семь дней. Теперь моя очередь. Я потеряла свою маму в пять лет. Она была целительницей. Лечила пациентов от драконьей лихорадки и тоже заболела. Спасти её не удалось. Отец умер в Ледяных Пиках во время рейда вместе со всем отрядом, когда я ещё не родилась. Мама так и не вышла снова замуж. Они с Лилией сделали всё, чтобы моё детство было счастливым. Потом пришёл Лоркан Пепел. Моя сестра подарила ему своё сердце, а он поиграл с ним и выбросил как ненужный хлам. В тот день я поклялась, что больше никто не посмеет причинить ей вред. Своё слово я сдержала. Моё детство закончилось в семь лет, но я ни на мгновение не пожалела о принятом решении.

Он накрыл мою руку своей. И мы стояли так в тишине, под пульсирующий свет кристалла, и это было честнее любого поцелуя.

За дверью послышались шаги. Бертрам возвращался. Поспешно отпрянули друг от друга, но взгляды не отвели. В них полыхало обещание того рода, которое сильнее обычных клятв.

Никому не нужное, никому не понятное. Только нам.

Потому что мы видели то, чего больше не видел никто.

Друг друга.