Глава 15

Артем. Декабрь. Наше время Театр был как клетка, обитая бархатом и золотом, но все равно клетка. Стоя в фойе, окруженный гудящей толпой, где каждый второй был готов пожать мне руку или бросить дежурную улыбку, лишь бы зацепиться за мое имя я скучал. Ворот черной рубашки подобно удавки впивался в шею, хорошо, что я еще не надел галстук, на котором Снежана настаивала. Голова пульсировала – то ли от вчерашнего виски, то ли от бесконечного гомона вокруг, от вспышек камер, от хрустального звона бокалов, от ее голоса. Снежана порхала в толпе, как дорогая бабочка, в платье, которое стоило столько, сколько нормальный человек зарабатывает за полгода. Она была в своей стихии – устрица в жемчужной раковине, сверкающая, уверенная, идеально отполированная для этого мира, где все измеряется деньгами и статусом. Идеальная заводная кукла. А я ненавидел все это. Ненавидел этот театр, эту премьеру, этот город, который отец выбрал для меня, словно я был фигуркой в его игре. Строительная компания – его свадебный подарок, который я не хотел, но принял, потому что, как всегда, не смог сказать «нет». Это была не моя жизнь, не мой выбор. Это был его план, расписанный на годы вперед, где я – марионетка, которая должна улыбаться, подписывать контракты и пожимать руки людям, чьи лица я забывал через минуту. Я же хотел мотоцикл, ветер, свободу. Хотел быть где угодно, только не здесь, среди этих людей. Снежана настояла на этом выходе. «Ты должен быть там, Артем, это важно для бизнеса», – ее голос, холодный и резкий, не терпел возражений. Она знала, как манипулировать, как ввинтить свои слова так, чтобы я снова подчинился. И я пошел, как всегда, потому что спорить с ней – все равно что спорить с отцом. Бесполезно. Она была его отражением – расчетливой, безупречной, всегда знающей, что нужно делать, чтобы мир крутился вокруг нее. Я смотрел на нее сейчас, как она улыбается какому-то банкиру, поправляя прядь идеально уложенных волос, и чувствовал только пустоту. Она была частью этого мира, а я – чужак, которого заставили надеть дорогой костюм и притворяться, что он ему идет. Бокал виски в моей руке был холодным, почти пустым, но я сжимал его, как спасательный круг. Голова болела, мысли путались, и где-то на краю сознания, как всегда, всплывала Лиза. Ее лицо, голос, смех – тот, что звенел, как колокольчик. Год прошел. 365 дней. А я все еще видел ее во снах, в отражениях витрин, в случайных прохожих девушках с рыжими волосами. Я думал, что убил это в себе, когда был с ней так жесток, когда сказал те слова, которые должны были выжечь ее любовь ко мне. «Ты слишком наивная, Лиза. Это не для меня». Сказал это, потому что не мог быть с ней. Не мог дать ей то, чего она заслуживала – свободы, искренности, жизни вне этой клетки, в которой я сам задыхался. Я был резок, потому что только так мог оттолкнуть ее, спасти от себя, от мира, который отец построил вокруг. Но каждый день я платил за это. Каждый день я ненавидел себя за то, что сделал. Сделал глоток виски, жидкость обжигает горло, но не спасает. Поднял взгляд, рассеянно скользя по толпе, и вдруг замер. Огненно-рыжие волосы, яркие, как пожар в этом сером море костюмов и платьев. Лиза. Зажмурился, почти уверен, что это галлюцинация, что это просто виски играет со мной шутки. Открыл глаза, посмотрел на бокал, потом снова в ту сторону – ее уже не было. Сердце дернулось, как будто кто-то дернул за провод, пальцы сильнее сжали стекло. Это не могло быть правдой. Не здесь, не сейчас, не среди этих людей, которые так далеки от той Лизы, которую я знал. – Артем, я отойду, поздороваюсь с Анной, – голос Снежаны выдернул из мыслей. Моя жена стояла рядом, ее глаза блестели от возбуждения, словно она только что выиграла в лотерею. – Ты же не против? Лениво качнул головой, даже не глядя на нее. Мне было плевать, куда она пойдет, с кем будет болтать, кого будет обсуждать за моей спиной. Она ушла, оставив за собой шлейф дорогого парфюма, а я снова посмотрел в толпу. И увидел ее. Снова. Лиза. Она стояла в стороне, у колонны, в коротком черном платье. Высокие каблуки, длинные ноги, рыжие волосы, струящиеся по плечам, как пламя. Это была не моя Лиза – не та девочка в зеленом шарфе, которая падала на льду и смеялась так, что я хотел остановить время. Эта Лиза была другой – холодной, уверенной, почти чужой. Но это была она. Двинулся вперед, не думая, как будто кто-то тянул меня за невидимую нить. Толпа расступилась, но я не замечал лиц, не слышал голосов. Видел только ее. Она повернулась, я остановился, как будто врезался в стену. Она смеялась – звонко, ярко, но не так, как раньше. Этот смех был как маска, как часть ее новой роли. А рядом с ней был парень. Обычный, с растрепанными волосами и улыбкой, которая казалась слишком искренней для этого места. Он держал ее за руку, крепко, словно боялся, что она исчезнет. Лиза держала его в ответ, ее пальцы переплелись с его. Этот жест был как удар в грудь. Стакан в моей руке треснул, я почувствовал, как стекло впивается в кожу, но не разжал пальцы. Боль была реальной, острой, и впервые за этот год я почувствовал что-то, кроме раздражения и ненависти. Ревность. Она жгла, как кислота, разъедая все внутри. Никто не должен был касаться ее. Никто не должен был стоять так близко, смотреть на нее так, как смотрел этот парень. Она была моим светом, моей Лизой, даже если я сам оттолкнул ее, даже если я не имел права так думать. Сделал шаг вперед, потом еще один, не отводя глаз. Лиза повернулась, наши взгляды встретились. Ее зеленые глаза, которые когда-то горели, как весна, теперь были холодными, как лед. Она смотрела на меня, и в этом взгляде не было ничего – ни боли, ни гнева, ни той искры, которая когда-то заставляла мое сердце биться быстрее. Только пустота. И это было хуже, чем если бы она кричала, ненавидела, бросала в меня обвинения. Эта пустота была как приговор. Сжал челюсти, чувствуя, как мышцы напрягаются, как кровь стучит в висках. Хотелось подойти, вырвать ее руку из его, сказать что-то, что вернет ту Лизу, которую я знал. Но что я мог сказать? Что я был идиотом? Что каждый день проклинал себя за те слова, за то, как я ушел, оставив ее одну? Что я до сих пор чувствую ее запах – яблоки и зимний воздух – в каждом своем вдохе? – Артем, ты чего застыл? – голос Снежаны снова ворвался в мысли, как гвоздь в доску. Она вернулась, она взяла меня за локоть, и я едва сдержался, чтобы не стряхнуть ее. – Пойдем, там мэр, нужно поздороваться. – Иди без меня, – бросил, не глядя на нее. Голос был резким, почти грубым, но мне было все равно. Снежана замерла, почувствовал ее удивленный взгляд, но не повернулся. Мое внимание было приковано к Лизе, которая уже отвернулась, снова смеялась, наклоняясь к своему парню. Он что-то говорил, а она кивала, и этот ее смех, даже фальшивый, резал меня, как нож. Я не мог здесь оставаться. Не мог смотреть на это, не мог дышать этим воздухом, пропитанным ее присутствием и моей собственной слабостью. Снежана снова что-то сказала, но я не слушал. Поставил треснувший бокал на поднос проходящего официанта, развернулся и пошел к выходу. Холодный воздух ударил в лицо, как пощечина, но он был лучше, чем духота, чем этот театр. Чем этот мир, который не был моим. Остановился у колонн, достал сигарету. Пальцы дрожали, когда прикуривал, и я ненавидел себя за это. Ненавидел за то, что до сих пор не могу выкинуть ее из головы. За то, что вижу ее в каждой рыжей пряди, в каждом звонком смехе. За то, что она здесь, с другим, а я стою, как идиот, сжимая сигарету, делая глубокую затяжку. Я думал, что убил в себе все чувства, когда ушел от нее. Думал, что сделал это ради нее, чтобы она не тонула в моем хаосе, в моей жизни, где каждый шаг расписан отцом, где нет места для свободы, для нее. Но я ошибся. Она все еще была во мне, как заноза, как татуировка, которую нельзя свести и которую я сделал, после того, что между нами было. И теперь, видя ее с другим, я чувствовал, как что-то внутри ломается. Не пустота, не ненависть, а что-то живое, что я пытался похоронить. Выбросил сигарету, вернулся в фойе. Не знаю, зачем. Может, чтобы убедиться, что это не сон. Может, чтобы еще раз увидеть ее, даже если это убивало меня. Лиза была там, все еще с ним, я смотрел, как она двигается, как говорит, как ее рука касается его плеча. И каждый ее жест был как удар, как напоминание, что я потерял ее. Потерял, потому что сам оттолкнул. Снежана снова появилась рядом, она что-то говорила о контрактах, о том, как важно быть здесь, но я не слушал. Я смотрел на Лизу, и впервые за год я понял, что не хочу быть этим человеком – владельцем компании, мужем Снежаны, сыном своего отца. Я хотел быть тем Артемом, который вез ее на мотоцикле, который целовал под снегом, который чувствовал себя живым только рядом с ней. Но тот Артем был мертв. Я сам его убил. И теперь, глядя на Лизу, я понимал, что убил не только себя, но и ее. Ту Лизу, которая смеялась, как колокольчик, которая смотрела на меня, словно я был всем ее миром. Эта Лиза, в черном платье, с холодными глазами, была моим наказанием. И я не знал, как жить с этим дальше.