Глава 17

Лиза. Декабрь. Наше время. Снег падает крупными хлопьями, цепляется за ресницы, тает на щеках, смешивается с солеными дорожками слез, которые я даже не пытаюсь вытереть. Иду по улице, не замечая ничего – ни гудков машин, ни мелькающих лиц прохожих, ни витрин, сияющих новогодними гирляндами, как насмешка над моим разбитым сердцем. Каблуки стучат по обледеневшему тротуару, но я не слышу их – только гул в ушах, только эхо боли, которая жжет грудь, как раскаленный уголь. Черное платье, это проклятое платье, которое я надела, чтобы быть кем-то другим, липнет к коже, напоминая, что я снова предаю себя. Снова поддаюсь ему. Артему. Моей больной, ядовитой любви, которая, как ржавый гвоздь, вонзается глубже с каждым шагом. Не чувствую холода. Декабрьский ветер хлещет по лицу, пробирается под пальто, но мне все равно. Внутри горит дыра – огромная, огненная, поглощающая все, что осталось от той Лизы, которая когда-то смеялась, верила, любила. Я ненавижу себя. Ненавижу за то, что позволяю ему снова прикоснуться ко мне, за то, что мое тело, предатель, отвечает на его поцелуй, на его руки, на его жар, словно ничего не изменилось. Словно я не знала, что он – это яд, который я сама в себя вливаю, зная, что он убьет. Вспоминаю тот первый раз. Год назад. Декабрь. Его квартира, пропахшая старыми книгами и кофе. Его руки, такие осторожные, но жадные. Тогда я наивная, восемнадцатилетняя, с горящими сердцем, которое бьется так громко, что я боюсь, он услышит. Он старше, опаснее, с мотоциклом. Я влюбляюсь в него с первой встречи, с того момента, как он называет меня пингвином, ухмыляясь так, будто знает, что я уже его. Всегда буду его. Я благодарна ему. Благодарна за то, что он выбирает меня, что он смотрит на меня, как на чудо, а не на неуклюжую девчонку. Я готова простить ему все: насмешки, дерзость, даже то, как он иногда замолкает, глядя куда-то вдаль, как будто его что-то грызет изнутри. Я думала, что смогу спасти его, что моя любовь сделает его счастливым, как он делает счастливой меня. Те недели перед Новым годом – как сон. Мы неразлучны. Катаемся на мотоцикле, несмотря на мороз. Я цепляюсь за его кожаную куртку, чувствую, как ветер бьет в лицо, как сердце колотится от скорости и от его близости. Мы смеемся, шутим, он зовет меня пингвином и это наша игра, наш мир. Мы целуемся под снегом, в подъезде, в его квартире, где я забываю обо всем – об университете, о лекциях, о зачетах. О бабушке. Бабуля. Это имя врезается в мои мысли, как нож. Останавливаюсь, прижимаю руку к груди, чувствуя, как боль сжимает ребра, словно кто-то выдавливает из меня воздух. Слезы текут сильнее, горячие, несмотря на мороз, и я не могу их остановить. Бабушка Света, с ее зелеными глазами, такими же, как у меня, с ее ворчливым голосом, который всегда полон тепла. Я должна быть рядом с ней. Я обещала. Я переехала к ней, чтобы заботиться, готовить ей суп, покупать лекарства, сидеть вечерами в ее старой квартире, слушая, как скрипит радиоприемник. Но я забываю о ней. Забываю из-за него. Из-за Артема. Тот вечер. Я не ночую дома. Я с ним. Мы лежим на его диване, сплетенные, словно мир за пределами его квартиры не существует. Руки Артема гладят мои волосы, губы шепчут что-то, от чего я улыбаюсь, как дура. Я так влюблена, так поглощена им, что не слышу телефон. Не вижу пропущенные звонки. Не знаю, что бабушка лежит на полу в своей комнате, задыхаясь, сжимая грудь, пытаясь дотянуться до телефона, чтобы позвать меня. Меня, которая обещала быть рядом. Меня, которая с ним, с Артемом, смеется и целуется, пока моя бабушка умирает. Я узнаю об этом утром. Соседка звонит, ее голос дрожит, когда она говорит, что бабушка умерла. Сердечный приступ. Скорая приезжает слишком поздно. Я прихожу слишком поздно. Стою в той квартире, где еще вчера пахло мятным чаем, а теперь пусто, холодно, мертво. Смотрю на ее кресло, на плед, на кружку с котом, из которой она пила чай, и чувствую, как пол уходит из-под ног. Это моя вина. Моя. Если бы я была дома, если бы я ответила на звонок, если бы я не потеряла голову из-за Артема, я могла бы спасти ее. Могла бы вызвать скорую, дать ей лекарства, держать ее руку, пока она не придет в себя. Но я была с ним. С ним, который через неделю говорит мне, что я слишком наивная, что я не для него, что все это было ошибкой. Я виню себя. Вину его. Вину эту любовь, которая как яд, как пожар, который сжег все, что было мне дорого. Бабушка была моим домом, моим теплом. А я предаю ее ради него. Ради парня, который смотрит на меня, как на игрушку, которую можно сломать и выбросить. И я до сих пор не могу избавиться от него. До сих пор позволяю ему касаться меня, целовать, брать меня, как сегодня в той проклятой кабинке, где я снова становлюсь его, на несколько минут, забывая, кто я, что я, зачем я. Слезы текут, не останавливаясь, и я не замечаю, как шатаюсь, как мои шаги становятся неровными, как прохожие оглядываются, думая, что я пьяна. Я не вижу их. Перед глазами пелена – размытые огни гирлянд, серое небо, снег, который падает, как пепел. Мое сердце горит, но не теплом, а болью, которая разъедает меня изнутри. Хочу кричать, но горло сжимается, и вместо крика выходит только хрип. Хочу исчезнуть, раствориться в этом снегу, в холоде, чтобы больше не чувствовать ничего – ни вины, ни любви, ни этой дыры в груди, которая становится все больше. Не слышу, как скрипят тормоза. Не слышу, как кто-то выкрикивает мое имя. Не чувствую, как чья-то рука хватает меня за запястье, дергает в сторону, когда я чуть не шагаю на дорогу перед машиной. Мир размыт, как картина под дождем, и я не могу сфокусироваться, не могу понять, что происходит. Кто-то кричит, голос громкий, резкий, но он тонет в гуле моих мыслей, в эхе вины, которая бьет в виски, как молот. – Лиза! Голос пробивается сквозь пелену, грубый, хриплый, знакомый до боли. Чьи-то руки хватают мое лицо, горячие, почти обжигающие, несмотря на мороз. Они сжимают мои щеки, заставляя поднять голову, и я чувствую его губы на своих – жадные, отчаянные, он пытается вдохнуть в меня жизнь. Я узнаю его. Артем. Снова он. Его запах – табак, кожа, что-то острое, как зимний воздух – врывается в мои легкие, я задыхаюсь, не от поцелуя, а от того, как мое тело снова предает. Хочу оттолкнуть его, ударить, закричать, чтобы он убирался, чтобы оставил меня в покое, но мои руки не слушаются. Они вцепляются в его пальто, пальцы дрожат. Губы горячие, соленые от моих слез, и он целует меня так, словно это последний раз, словно он тоже тонет, как я. – Лиза, – Артем отстраняется, дыхание обжигает лицо, глаза, темные, как ночь, смотрят в мои, в них есть что-то, чего я не видела раньше. Не пустота, не холод, а боль. Такая же, как моя. – Прости меня. Пожалуйста. Я не должен был… черт, я не должен был тебя отпускать. Его голос дрожит, не знаю, верить ему или нет. Не знаю, хочу ли верить. Берет меня за руку, крепко, боится, что я растворюсь в снегу, тянет к машине – той самой, черной, роскошной, из другого мира. Я не сопротивляюсь. Не могу. Мое тело, душа, все слишком разбито, слишком устало, чтобы бороться. – Идем со мной, – говорит он, открывая дверь машины, – Ты простынешь, идем, очень холодно. – Отпусти. – Нет, идем. Хочу кричать, что он уничтожил меня, что из-за него я потеряла бабушку, потеряла себя. Но вместо этого я шагаю к машине, сажусь на пассажирское сиденье, чувствуя, как кожа сиденья обжигает даже через платье. Он закрывает дверь, обходит машину, садится за руль. Мотор тихо урчит, и мы едем, куда – я не знаю. Не хочу знать. Я смотрю в окно, на снег, который падает, как пепел, на город, который чужой, как и я сама. Артем молчит, но его рука лежит на руле так близко, что я чувствую его тепло. И я ненавижу себя за то, что все еще хочу его. За то, что, несмотря на всю боль, на всю вину, на всю пустоту, я все еще люблю его. Эта любовь – мое проклятье, моя клетка, из которой я не знаю, как выбраться.