Глава 19

Артем. Декабрь. Наше время Тишина в квартире давит, как могильная плита. Стою посреди гостиной, где каждая деталь – мой выбор. Моя попытка создать что-то настоящее в этом фальшивом мире. Черный диван, на котором мне нравится сидеть. Картины на стенах, я сам их выбирал. Но воздух здесь слишком чистый, слишком пустой, без запаха жизни. Без запаха яблок и зимнего воздуха. За стеной льется вода. Лиза в душе. Уже полчаса. Может, час – я перестал следить за временем с того момента, как увидел ее слезы. Как услышал ее крик, разрывающий меня изнутри: «Из-за тебя я потеряла бабушку!» Господи. Сжимаю кулаки до боли. Ее бабушка. Я не знал. Как я мог не знать? Как я мог быть таким слепым, таким эгоистичным? Я помню ту ночь. Помню, как она лежала рядом со мной, свернувшись калачиком, а ее рыжие волосы рассыпались по подушке, словно медь. Помню, как ее телефон мигал где-то на полу, среди наших разбросанных вещей, но мы не обращали на это внимания. Я был поглощен ею. Ее кожей, запахом, тем, как тихо она вздыхала во сне. Я думал только о себе, о том, как мне хорошо с ней, как я не хочу, чтобы этот момент заканчивался. А где-то в другой квартире умирала пожилая женщина. Одна. Она звала свою внучку, которая была со мной. Боже, какой же я мудак. Телефон на столе снова загорается. Снежана. Уже двадцатый звонок за ночь. Сообщения одно за другим – где я, почему ушел, что подумают люди. Деловые партнеры. Контракты. Репутация. Хватаю телефон, полсекунды смотрю на высветившееся имя жены, а потом выключаю его нахрен. Бросаю на диван, как ненужную вещь. Пусть думают что хотят. Пусть отец придет в ярость. Пусть рухнет весь их мир элитных ужинов и фальшивых улыбок – мне все равно. Сегодня я понял: Лиза важнее. Важнее всего. Слишком поздно. Голос в голове едкий, как кислота. Ты понял это слишком поздно, самодовольный кретин. Она разбита. Ты разбил ее так, что теперь не знаешь, можно ли склеить осколки. Хожу по комнате, как загнанный зверь. Руки дрожат от злости, от чувства вины, от этой беспомощности, которая пожирает меня изнутри. Год назад я думал, что поступаю правильно. Что освобождаю ее от себя, от своего дерьмового мира, где каждый шаг расписан кем-то. «Ты женишься на Снежане. Это выгодно для бизнеса. Этого требует твое положение». А я согласился. Как всегда. Как послушный мальчик, который не умеет говорить «нет». Убедил себя, что делаю это ради Лизы. Что она заслуживает лучшего – кого-то свободного, настоящего, кого-то, кто будет ее ценить, а не смотреть на то, как циничное общество ее пожирает. Но правда в том, что я был трусом. Правда в том, что мне было проще оттолкнуть ее, чем бороться. Проще причинить ей боль раз и навсегда, чем каждый день отстаивать наше право быть вместе. Проще сказать те чертовы слова: «Ты слишком наивна, это не для меня». Чем признаться, что я слаб. Что я не был готов разрушить свою безопасную, предсказуемую жизнь ради любви. Трус. Подонок.Мерзавец. Звук льющейся воды затихает, и я замираю. Сердце колотится, как молот по наковальне. Через несколько минут она выйдет, и что тогда? Что я ей скажу? Как объяснить год лжи и малодушия? Как извиниться за то, что нельзя простить? Подхожу к окну. Снег падает медленно, большими хлопьями, окутывая город белым саваном. Где-то там живет моя жена. Где-то там меня ждут обязательства, контракты, весь этот мир, который я когда-то принял как данность. А здесь, за тонкой стеной ванной, – моя любовь. Разбитая, израненная мной. Татуировка на груди жжет, как свежая рана. Пингвин. Я сделал ее через месяц после нашего разрыва, пьяный, в каком-то подвальном салоне, куда забрел, убегая с очередного корпоратива Снежаны. Мастер – мужик с натруженными руками – спросил, что означает рисунок. Я промычал что-то невнятное про талисман. Я не мог сказать правду: что это память о девушке, которую я предал. О единственном человеке, который видел во мне не наследника, не мужа по расчету, а просто Артема. Того самого Артема, который катал ее на мотоцикле. Который смеялся, когда она падала на льду. Который был живым рядом с ней. Снежана терпеть не может эту татуировку, даже заставлял ее свести, я просто игнорировал ее. За дверью ванной тишина. Даже фен не работает. Что она там делает? О чем думает? Может, она планирует уйти от меня навсегда. Может, она проклинает тот момент, когда согласилась сесть в мою машину. Может, она ненавидит себя за то, что до сих пор позволяет мне прикасаться к себе, несмотря на всю боль. Иди к ней. Ноги не слушаются. Стою как истукан и понимаю, что боюсь. Боюсь увидеть в ее глазах ту пустоту, которую заметил в театре. Боюсь, что она посмотрит на меня как на чужого. Боюсь, что она скажет: «Хватит, Артем. Я устала». И будет права. Но я не могу. Не могу позволить ей снова исчезнуть. Не после того, что я узнал сегодня. Не после того, как я увидел, во что превратилась моя Лиза – в холодную женщину в черном платье с мертвыми глазами. Моя Лиза. Даже думать об этом больно. Она не моя. Я потерял право называть ее своей в тот момент, когда выбрал безопасность вместо любви. Делаю шаг к ванной, потом еще один. Рука дрожит, когда я поднимаю ее, чтобы постучать в дверь. Стучу тихо, два коротких удара. – Лиза? Тишина. – Можно войти? Снова тишина, но не та, что означает «нет». Скорее растерянность. Или усталость. Поворачиваю ручку, толкаю дверь. Ванная комната наполнена паром. Зеркала запотевшие, воздух влажный, теплый, пахнет мылом и чем-то еще – ее запахом, который я узнаю среди тысячи других. За стеклянной перегородкой душевой кабины – силуэт. Размытый, но до боли знакомый. Лиза стоит под струями воды, опустив голову, рыжие волосы потемнели от влаги. Плечи дрожат – то ли от холода, то ли от слез. Мое сердце сжимается в болезненный комок. Недолго думая, стягиваю рубашку через голову. Ткань шелестит, падая на кафельный пол. Расстегиваю ремень, но брюки не снимаю, некогда, да и все равно. Открываю дверцу душевой кабины, и лицо обдает горячим паром. Захожу внутрь прямо в мокрых брюках и обнимаю ее сзади. Лиза напрягается в моих руках, но не отстраняется. Не убегает. Просто стоит, позволяя воде литься на нас обоих, стекать по нашим телам, смывая все – боль, вину, год разлуки. Прижимаюсь лицом к ее волосам, вдыхаю этот запах – яблок, шампуня. Руки скользят по талии, животу, я чувствую, как она дрожит. – Прости меня, – шепчу на ухо, и мой голос срывается. – Господи, Лиза, прости меня, пожалуйста. Она молчит. Вода льется на плечи, стекает по груди, и я чувствую каждый вздох ее тела. Каждое напряжение мышц. Каждый удар сердца, который отдается в моем. – Я не знал про бабушку. Клянусь, не знал. Если бы знал… – замолкаю, потому что не знаю, что сказать. Что бы я сделал? Остался бы? Поддержал бы? Или все равно сбежал бы, как трус? Лиза медленно, словно во сне, поворачивается в моих объятиях. Лицо мокрое – не понять, слезы это или вода. Глаза красные, опухшие, смотрят прямо на меня, и в них такая боль, что хочется завыть. – Что бы изменилось? – голос хриплый, почти шепот. – Ты бы все равно ушел. Все равно сказал бы, что я не для тебя. Вода барабанит по плечам и стеклу, заглушая слова, но я говорю, потому что больше не могу молчать: – Нет. Я бы так не сказал. Лиза, я… я думал, что освобождаю тебя. От себя, от своего дерьмового мира, где все расписано заранее. Где даже жену выбирают по списку деловых качеств. Она смотрит на меня не мигая, и я чувствую себя так, словно меня просвечивают рентгеном – насквозь, до самых грязных уголков души. – Ты сказал, что я наивная. – Я солгал. – Ты сказал, что это не для тебя. – Я солгал. – Ты ушел. Замолкаю. Ты этого не отрицаешь. Ушел. Как последний трус, не оглянувшись, толком не попрощавшись. Просто исчез из ее жизни, оставив пустоту. – Да, – признаюсь я, и это слово обжигает мне горло. – Ушел. И каждый день ненавижу себя за это. Лиза протягивает руку и касается татуировки на моей груди. Пальцы горячие от воды, легкие, как дыхание. Пингвин под ее ладонью кажется живым. – Зачем? – тихо спрашивает он. – Зачем ты это сделал? Сглатываю, в горле пересохло, несмотря на пар. Правда – как нож, которым нужно вскрыть гнойную рану. – Потому что не мог забыть. Потому что каждый день просыпался и думал о тебе. О том, как ты смеешься. Как морщишь нос, когда злишься. Как спишь, свернувшись калачиком. Между нами льется вода, но я ее не замечаю. Есть только Лиза, ее глаза, ее рука на моей груди. – Я женился на Снежане, но думал о тебе. Подписывал контракты, но видел тебя. Даже во сне… черт, Лиза, даже во сне ты была рядом. Она убирает руку, и холод от этого движения пронизывает ее насквозь. – Это не любовь, Артем. Это эгоизм. – Знаю. – Хотел, чтобы я подождала. – Нет, – вырывается у него слишком резко. – Нет, черт возьми, я хотел, чтобы ты забыла меня. Чтобы нашла кого-то… нормального. Кто даст тебе то, чего не могу дать я. Лиза смеется, и этот смех хуже плача. – А что ты не можешь, Артем? Любить? Быть честным? Бороться за меня? Каждое слово – пощечина. Заслуженная. – Все, – признаюсь я, и мой голос дрожит, как у подростка. – Я ничего не мог. Потому что был трусом. Потому что привык подчиняться отцу, играть роль хорошего сына. Потому что боялся разрушить свою безопасную жизнь. Прижимаю ладони к стенам душевой кабины по обе стороны от ее головы. Наклоняюсь, пока наши лбы не соприкасаются. По лицу стекает вода, соленая от слез. – Но теперь… теперь мне на все это плевать. На отца, на Снежану, на их планы. Лиза, я готов сжечь этот мир дотла, лишь бы ты снова посмотрела на меня так, как тогда. Как на человека, а не на ошибку. Она молчит, и в этом молчании – приговор. Я слишком поздно понял. Слишком поздно решился. Слишком поздно выбрал ее. Не знаю, заслуживаю ли я прощения. Но я знаю одно: без нее я мертв. Без нее я снова стану тем Артемом – послушным, пустым, чужим самому себе. А с ней… с ней я готов на все.