Глава 20

Лиза. Декабрь. Наше время Три дня. Прошло семьдесят два часа с тех пор, как я ушла из его квартиры, пока он спал, оставив на его подушке свой запах, а на полу в ванной – мокрые следы. Три дня тянутся, как годы, но проходят так быстро, что я не успеваю понять, дышу ли я еще. Кафе гудит вокруг меня, Марина что-то рассказывает, размахивая руками, но слова проносятся мимо, не задевая меня. Рядом Аня, наша староста, хихикает над чем-то в телефоне, а Саша листает журнал, делая пометки цветными ручками. Обычный вечер. Обычные девчонки. Обычная жизнь, которая продолжается, несмотря на то, что я разваливаюсь на части. – …и представляешь, он сказал, что я слишком яркая для его мамы! – Марина фыркает, но в ее смехе слышится горечь. – Слишком яркая! Как будто это плохо. Как будто я должна стать серой мышкой, чтобы понравиться его родителям. Механически киваю, изображаю на губах улыбку, но внутри – пустота. Холодная, как декабрьский ветер за окном. Смотрю на Сашу, на ее светлые волосы, собранные в хвост, на глаза, которые блестят, ей тоже многое пришлось пережить, но я понимаю – она другая. Она может злиться, расстраиваться, но не ломается. Не так, как я. Я сломлена. Окончательно. – Лиз, ты вообще слушаешь? – голос Ани вырывает меня из раздумий. Она смотрит на меня с легким беспокойством, карие глаза изучают лицо, словно пытаясь прочитать невидимые буквы. – Ты сегодня какая-то… рассеянная. – Просто устала, – выдавливаю из себя, хватаясь за кружку с остывшим кофе. Фарфор холодит пальцы, но я не разжимаю рук. Боль – это хоть что-то. Хоть какое-то чувство в этой пустоте. – Проект по брендингу выматывает. Ложь. Я уже неделю не открывала учебники. Не могу сосредоточиться на шрифтах и цветовых палитрах, когда внутри все горит и рушится одновременно. Каждый раз, когда я пытаюсь работать, перед глазами встает его лицо. Мокрые волосы, прилипшие ко лбу. Глаза, темные, как ночь, полные чего-то, что я боюсь назвать. Руки, которые дрожали, когда касались меня. «Прости меня, Лиза. Я готов сжечь этот мир дотла, лишь бы ты снова посмотрела на меня так, как тогда» Слова, которые он шептал в душе, пока горячая вода смывала мою боль, но не могла смыть правду. Он женат. Он выбрал ее – идеальную, холодную, из своего мира. А я… я просто ошибка, которую он хочет исправить, потому что совесть не дает ему покоя. – Лиз, – Саша наклоняется ближе и касается моего запястья, – ты бледная как привидение. Может, пойдем домой? Отдохнешь? Слишком резко качаю головой. Дома еще хуже. Там тишина давит на уши. Там я лежу на кровати и вспоминаю, как он обнимал меня в своей квартире, как шептал мое имя, как его губы касались моих волос. Как же я снова ему поверила. Как дура. Как наивная маленькая девочка, которая верит в сказки. – Нет, все нормально, – бормочу, делая глоток холодного кофе. Горечь разливается по языку, но я пью, чтобы хоть что-то почувствовать. – Просто… – О боже, смотрите! – Катя резко поднимает голову от журнала, ее глаза загораются, как у ребенка, увидевшего подарок. – Это же… вы видите? Все поворачиваются в ту сторону, куда смотрит Катя. К барной стойке. И мир вокруг меня замирает, как кадр в фильме, когда рвется пленка. Она. Снежная королева. Жена Артема. Стоит у стойки в белой шубке, которая, должно быть, стоит больше, чем я трачу за полгода. Мех переливается в свете люстр, как снег под солнцем. Волосы – идеальный блонд, уложенные так, будто она только что вышла из салона, – струятся по плечам. Профиль точеный, как у античной статуи. Кожа фарфоровая, без единого изъяна. Она прекрасна. Холодна и безупречно прекрасна. И я ненавижу ее. Ненавижу так сильно, что у меня начинают дрожать руки. Кружка дребезжит на блюдце, и я с силой ставлю ее на стол, чтобы не разбить. Ненависть накатывает волнами, горячими, обжигающими, заполняя пустоту внутри меня чем-то живым, ядовитым. Она спит с ним. Она каждое утро просыпается рядом с ним. Она имеет право называть его своим. – Ого, какая фифа, – шепчет Аня, и в ее голосе слышится восхищение. – Смотрите, какая шубка! Наверное, норковая. А эти сапоги… боже, я бы убила за такие. – Интересно, кто это, – добавляет Катя, откровенно пялясь на нее. – Выглядит как модель. Или как жена какого-нибудь олигарха. Жена Артема, – думаю я, и эти слова режут меня, как бритва. Саша бросает на меня взгляд, и я понимаю – она видит. Видит, как каменеет мое лицо, как сжимаются кулаки. Видит ненависть, которую я больше не могу скрывать. – Лиз… Но я уже встаю. Резко, так что стул скрипит по полу. Поправляю волосы – рыжие, неидеальные, не такие гладкие, как у нее. Выпрямляю плечи. Делаю глубокий вдох. Хватит. Хватит быть жертвой. Хватит прятаться. Иду к барной стойке, каблуки стучат по полу. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышит все кафе. Она стоит ко мне спиной и разговаривает с бариста. Голос у нее звенящий, надменный: – И обязательно проследите, чтобы молоко было обезжиренным. У меня аллергия на лактозу, понимаете? Конечно. У принцессы аллергия. Подхожу ближе. Вижу ее профиль – идеальный нос, пухлые губы, накрашенные нюдовой помадой. На запястье браслет, переливающийся бриллиантами. Обручальное кольцо – массивное, золотое, с камнем размером с горошину. Его кольцо. То, которое он надел, когда сказал ей «да». Ненависть вскипает, как лава. Я делаю еще один шаг, специально подходя сбоку, чтобы она меня увидела. Наши взгляды встречаются. Она смотрит на меня сверху вниз, оценивающе. Взгляд скользит по свитеру – обычному, не дизайнерскому, по джинсам, по сапогам на невысоком каблуке. И я читаю в ее глазах то, о чем она думает: «Кто эта рыжая девчонка? Что она здесь делает? Почему смотрит на меня так, будто хочет убить?» Бариста подает ей заказ – высокий стакан с какой-то сложной кофейной смесью и коробку с пирожными. Она берет их изящными пальцами с идеальным французским маникюром. Сейчас. Делаю резкий шаг вперед, намеренно преграждая ей путь. Задеваю ее руку плечом – не сильно, но достаточно, чтобы она потеряла равновесие. Стакан выскальзывает из ее пальцев, летит вниз, кофе брызжет во все стороны, покрывая ее белую шубку коричневыми пятнами. Коробка с пирожными падает на пол, крышка слетает, и содержимое рассыпается: кремовые розочки, ягоды, шоколадная крошка. – Что… что ты делаешь?! – голос пронзительный, как сирена. Она смотрит на свою шубку, на пятна кофе, которые впитываются в мех, и ее лицо искажается от ярости. – Ты с ума сошла?! – Ой, извините, – говорю сладким, как мед, но с ядом, голосом. – Я вас не заметила. Вы так… незаметно стояли. Она хватает салфетку, пытается стереть пятна, но только размазывает их. Мех темнеет, теряя свой идеальный вид, и я испытываю странное удовлетворение. Как будто поцарапала ее безупречную маску. – Ты это специально! – она поворачивается ко мне, сверкая глазами. – Я видела, как ты на меня смотрела! Ты сделала это нарочно! – Специально? – приподнимаю бровь, изображая удивление. – С чего бы мне портить вашу… – взгляд скользит по ее шубке, бриллиантам, всему этому показному богатству, – …скромную одежду? Я же не знаю, кто вы такая. Ложь. Я знаю. Знаю, что она спит в его постели, носит его фамилию, имеет право на то, что принадлежит мне. Принадлежало. Когда-то. Год назад. – Да как ты смеешь! – она подходит ближе, чувствую аромат ее духов – дорогих, цветочных, приторных. – Ты знаешь, сколько стоит эта шуба? Ты за нее заплатишь! Смеюсь. Громко, резко, и этот смех привлекает внимание других посетителей. Люди оборачиваются, начинают перешептываться, достают телефоны. – Платить? – мой голос становится более резким и язвительным. – За то, что ты не умеешь ничего крепко держать в руках? Ее лицо краснеет, идеальный макияж трескается от ярости. Она делает шаг ко мне, но я не отступаю. Мы стоим почти вплотную, две женщины, которые ненавидят друг друга по причинам, о которых одна из нас даже не подозревает. – Ты… ты хамка! – шипит она. – Ты кто такая? Как ты смеешь так со мной разговаривать? – А ты кто такая? – зеркально повторяя ее вопрос, в моем голосе слышится вся та злость, что копилась три дня. – Богатая жена богатого мужа? Красивая игрушка в красивой упаковке? Думаешь, твои деньги дают тебе право хамить людям? Она открывает рот, чтобы ответить, но я не даю ей заговорить. Боль, которую я носила в себе, наконец находит выход. Не в слезах, не в криках в пустоту, а в противостоянии с той, кто заняла мое место. – Знаете, что я думаю? – продолжаю я, наклоняясь ближе. – Я думаю, ты привыкла, что мир вращается вокруг тебя. Что тебе достаточно помахать кошельком, и проблемы решаются. Но со мной этот номер не пройдет. – Ты… – она задыхается от возмущения, – ты понятия не имеешь, с кем разговариваешь! Я… – Ты – никто, – обрываю я ее, и эти слова обжигают даже меня. – Красивая обертка вокруг пустоты. Кукла, которую купили, чтобы она стояла рядом и украшала собой картинку. Тишина. Все кафе замерло, слушая нашу перепалку, кто-то снимает на телефон и это видео совсем скоро будет в соцсетях. Бариста растерянно смотрит на нас, не зная, стоит ли вмешиваться. Сзади слышу голос Саши: – Лиз, пойдем отсюда… Но я не могу остановиться. Все, что болело внутри, все, что я не сказала Артему тогда, в душе, когда он клялся мне в любви, вырывается наружу. – И знаешь, что самое смешное? – мой голос дрожит, но не от страха, а от ярости. – Ты думаешь, что ты особенная. Что тебя выбрали не только за красивое лицо и правильную родословную. Но ты ошибаетесь. Ты просто удобна. Безопасна. Предсказуема. Ее глаза расширяются, и я понимаю, что попала в точку. Видимо, у Снежной королевы тоже есть свои страхи. Она поднимает руку, чтобы ударить меня, но я хватаю ее за запястье. Сжимаю сильнее, чем нужно, чувствуя под пальцами тонкие кости. – Не советую, – говорю тихо, так, чтобы слышала только она. – У меня сегодня плохое настроение. Отпускаю ее руку, она отступает, потирая запястье. В глазах больше нет высокомерия – только растерянность и что-то похожее на страх. Разворачиваюсь, иду к своему столику, девочки в шоке смотрят, открыв рты. Блондинка требует управляющего, начинает кому-то звонить, я даже догадываюсь кому. Но мне все равно. Впервые за три дня я чувствую себя свободной.