Глава 25

Лиза. Декабрь. Год назад Темнота отступает медленно, как густая вода, в которой я тонула целую вечность. Сначала появляются звуки – монотонный писк приборов, шорох где-то вдалеке, приглушенные голоса за стеной. Потом запахи – едкий и противный дезинфекции, он проникает в ноздри и заставляет морщиться. И только в последнюю очередь – боль. Тупая, ноющая боль внизу живота, как будто кто-то выворачивает меня изнутри ржавыми щипцами. Открываю глаза. Белый потолок, белые стены, белая простыня, пахнущая порошком. Палата пуста – только я и эта стерильная белизна, которая режет глаза, как снег в солнечный день. Где я? Пытаюсь вспомнить, но в голове туман. Обрывки воспоминаний мелькают, как кадры старого фильма: черное платье, гроб, засыпанный землей и снегом, запах церковных свечей и мамины слезы. Похороны. Бабушкины похороны. Память возвращается по кусочкам, болезненно, как осколки стекла, которые достают из раны. Поминки в тесной квартире, где пахло кутьей и горем. Родители, которые уговаривали меня поехать с ними, не оставаться одной в этой квартире, полной призраков. – Лизонька, поехали домой, – мама гладила меня по волосам, как в детстве, когда мне было страшно. – Здесь тебе делать нечего. Переведешься в другой университет, начнешь все сначала. Но я отказалась. Сказала, что у меня здесь учеба, сессия, что я не могу все бросить. Не сказала главного – что здесь Артем. Что я не могу уехать, потому что надеюсь, что он передумает, вернется, поймет, что совершил ошибку. Какая же я была дурой. Когда все разошлись, я осталась одна в пустой квартире, где еще пахло мятным чаем и лавандовым мылом. Я села в бабушкино кресло и заплакала. Плакала до тех пор, пока не закончились слезы, а потом просто сидела, обнимая плед, который она связала своими руками. А потом началось кровотечение. Сначала я подумала, что это просто месячные – после всех стрессов они и так были нерегулярными. Но кровь не останавливалась. Она текла, как из крана, пропитывая белье и простыни. Внизу живота сводило судорогой, боль накатывала волнами, каждая следующая была сильнее предыдущей. Я лежала на полу в ванной, зажав рот рукой, чтобы не закричать. Холодная плитка обжигала щеку, а в глазах темнело от потери крови. И только когда я поняла, что могу потерять сознание и больше не проснуться, я набрала номер скорой помощи. – Девочка, сколько тебе лет? – женский голос в трубке звучал строго, но участливо. – Восемнадцать, – прохрипела я, сжимая живот. – Помогите. Я истекаю кровью. Дальше – размытые картинки. Санитары, каталка, белые коридоры, которые мелькают над головой, как облака. Хорошо, что я не закрыла дверь на замок, когда уходили родители и доктора смогли беспрепятственно войти. Врач в маске что-то быстро говорит медсестре. Слова, которые я не сразу понимаю: «Выкидыш… кровотечение… срочно в операционную…» Выкидыш. Это слово вонзилось в сознание, как нож в дерево. Я была беременна. От Артема. И потеряла ребенка. Нашего ребенка. Маска с наркозом накрыла лицо, и мир растворился в химическом сне. А когда я очнулась, то уже была здесь, в этой белой пустоте, где нет ничего, кроме боли и тишины. Поворачиваю голову к окну. За стеклом серый декабрьский день, снег падает крупными хлопьями, как в тот день, когда мы с Артемом впервые поцеловались. Когда я думала, что это начало сказки. А это было началом кошмара. Слезы текут сами собой, тихие, соленые, и я не пытаюсь их остановить. Плачу о бабушке, которую не смогла спасти. О ребенке, которого не смогла выносить. О любви, которая оказалась ложью. Плачу о себе – восемнадцатилетней дурочке, которая поверила в сказку и теперь расплачивается за свою наивность. Дверь скрипит, в палату входит мужчина в белом халате. Врач. Средних лет, с усталыми глазами за очками и седыми висками. Он подходит к кровати и берет мою карту с тумбочки. – Как себя чувствуешь? – голос спокойный, профессиональный. – Болит, – хрипло отвечаю я. Язык пересох и стал шершавым, как наждачная бумага. – Это нормально. Операция прошла успешно, кровотечение остановлено. – Он листает карту, не глядя на меня. – Ты молодец, что вовремя вызвала скорую. Еще немного, и могло быть хуже. Хуже? – А что… что с ребенком? – спрашиваю, хотя знаю ответ. Врач наконец поднимает глаза, и в них читается сочувствие. – Выкидыш на раннем сроке. К сожалению, такое случается, особенно у молодых девушек в состоянии стресса. – Он садится на стул рядом с кроватью, и это простое человеческое движение заставляет меня снова расплакаться. – Лиза, это не твоя вина. Слышишь? Не твоя. Но я знаю, что он неправ. Это моя вина. Я так переживала из-за бабушки, из-за Артема, что мой организм не выдержал. Я убила нашего ребенка своими слезами, своей болью, своей неспособностью быть сильной. – Я даже не знала, – шепчу сквозь слезы. – Не знала, что беременна. – Это тоже нормально. На таком сроке женщины часто не подозревают о беременности. Тошнота, задержка, изменения в организме – все это можно списать на стресс. Стресс. Да, его было предостаточно. Смерть бабушки, Артем, который сказал, что я ему не нужна, одиночество в пустой квартире, где каждый уголок напоминал о потерях. – Скажите, есть ли кто-то, кого нужно уведомить? Родители? Парень? – врач внимательно смотрит на меня, и я понимаю, что он видит больше, чем хочет показать. Качаю головой. Родители и так переживают из-за бабушки, не хочу добавлять им боли. А Артем… Артем сделал свой выбор. Он сказал, что я слишком наивная, что это не для него. Зачем ему знать о ребенке, которого больше нет? – Никого, – отвечаю. – Я справлюсь сама. Врач вздыхает, явно не веря мне, но не настаивает. – Лиза, послушай меня внимательно. То, что случилось, – это трагедия, но не приговор. Ты молодая, здоровая девушка. Детей у тебя будет столько, сколько захочешь. Когда найдешь подходящего мужчину, когда будешь к этому готова. Подходящего мужчину. Я смеюсь сквозь слезы, и этот смех звучит истерично. – А если я никого не найду? А если он был единственным? – В восемнадцать лет так не говорят, – строго отвечает врач. – У тебя вся жизнь впереди. Университет, карьера, семья. Все еще будет, если ты сама этого захочешь. Но я не хочу. Не хочу никого, кроме Артема. Не хочу других детей – я хочу того, кого потеряла. Того, кто был частью нас обоих, символом нашей любви. Которая оказалась ложью. – Через три дня выпишем, – продолжает врач, делая пометки в карте. – Никаких физических нагрузок в течение месяца, никакого алкоголя, побольше отдыха. И обязательно к психологу – тебе нужна поддержка. Психолог. Чтобы он рассказал мне, как жить дальше? Как забыть? Как простить? Но некоторые вещи забыть нельзя. Некоторые потери не лечатся разговорами. Врач уходит, и я снова остаюсь одна. За окном продолжает идти снег, укрывая мир белым покрывалом. Где-то в этом снежном городе живет Артем. Может быть, он сидит в своей квартире, пьет кофе, читает книгу. Может быть, он думает о своей будущей жене, строит планы. А я лежу здесь, в больничной палате, и думаю о том, что никогда ему не расскажу. О ребенке, которого мы могли бы воспитывать вместе. О том, как бы я назвала его, если бы это была девочка, – Светлана, в честь бабушки. О том, какие у него были бы глаза – карие, как у отца, или зеленые, как у меня. Не расскажу, потому что это будет жестоко – по отношению к нему и к себе. Не расскажу, потому что он сделал свой выбор, и я должна жить с последствиями. Если смогу жить. Закрываю глаза, чувствуя, как накатывает новая волна боли – не физической, а душевной. Боли, которая разъедает меня изнутри, как кислота. Мне девятнадцать, и я потеряла все: бабушку, любовь, ребенка, веру в то, что жизнь может быть доброй. Врач говорит, что все забудется. Но я знаю, что это неправда. Некоторые потери остаются с тобой навсегда, как шрамы на сердце, которые ноют при каждой смене погоды. И все это из-за него. Из-за Артема, который ворвался в мою жизнь на мотоцикле, назвал меня пингвином и заставил поверить в сказку. А потом исчез, оставив после себя только боль и пепел на месте моей души. Проклятая любовь. Проклятый он. Проклятая я, что поверила. Снег за окном идет все сильнее, и кажется, что он хочет похоронить весь мир под своим холодным покрывалом. Как бы я хотел, чтобы он похоронил и мою боль. Но боль остается. Острая, живая, невыносимая.