Глава 29

Лиза. Декабрь. Наше время Семь вечера. За окном темно, как в преисподней, крупными хлопьями падает снег, превращая мир в размытую акварель. Стою у плиты и помешивая в кастрюле то, что когда-то должно было стать супом, но больше похоже на кровавое месиво. Как символично. Руки дрожат. Дрожат до сих пор, хотя прошло уже несколько часов с тех пор, как Саша и Егор ушли. Они ушли утром, после долгих препирательств, убедившись, что я не собираюсь прыгать с балкона или глотать таблетки горстями. Саша обняла меня на прощание так крепко, что я чуть не задохнулась, и прошептала: «Если что – звони. В любое время. Клянусь, если он снова тебя обидит, я его убью». А Егор просто посмотрел на Артема взглядом, который ясно говорил: «Еще раз сделаешь ей больно – и я тебя найду». Но они ушли. И теперь мы одни. Артем и я. В этой маленькой квартире, где воздух пропитан недосказанностью, болью и чем-то еще – надеждой, которую я боюсь назвать. Он здесь. Рядом. В соседней комнате уже полчаса разговаривает по телефону, и я слышу каждое слово сквозь тонкие стены. – НЕТ! – голос Артема резок, как удар хлыста. – Нет, отец, ты меня не слышишь! Мне плевать на репутацию! Замираю, ложка зависает в воздухе. Сердце подпрыгивает. – Я сказал «НЕТ»! – продолжает он, в его голосе столько решимости, что мне становится не по себе. – Снежана лгала! Она подсыпала мне наркотики! Угрожала убийством! И ты хочешь, чтобы я с ней помирился?! Боже. Он действительно ссорится с отцом. Из-за меня. Часть меня ликует. Эгоистичная, жалкая часть, которая всегда хотела быть для него важнее всех остальных. Но другая часть – разумная, взрослая – шепчет: «Это всего лишь слова. Слова ничего не значат. Помнишь, как красиво он говорил год назад?» – Компания? – голос становится еще громче. – Забирай свою компанию! Засунь ее себе в задницу! Мне не нужны твои деньги! Он отказывается от денег. От всего. Руки дрожат сильнее. Суп булькает в кастрюле, как будто тоже нервничает. – Потому что я ее ЛЮБЛЮ! – кричит Артем, и это слово бьет меня, как электрический разряд. – Ты понимаешь это слово? ЛЮБЛЮ! И буду с ней, нравится тебе это или нет! К глазам подступают слезы. Горячие, предательские. Я до боли прикусываю губу, чтобы не всхлипнуть. Он говорит, что любит меня. При отце. Ставит все на кон. Но почему тогда внутри все сжимается от страха? Почему я не верю? Почему какой-то внутренний голос продолжает шептать: «Он уже говорил. И уходил». – Клятвы? Какие, к черту, клятвы? – Артем смеется, но смех его холоден, как лед. – Я подаю на развод! Завтра! И мне все равно, сколько это будет стоить! Выключаю конфорку. Суп все равно не получился – больше похож на месиво из овощей и мяса. Как и моя жизнь. Достаю из шкафчика чай. «Липа с медом» – тот самый, что покупала бабушка. Руки дрожат, когда я открываю пачку, и половина заварки рассыпается по столу. Бабушка. Если бы ты видела меня сейчас… Она бы сказала: «Лизонька, ты что, с ума сошла? Снова связалась с этим мальчишкой?» А потом заварила бы чай, усадила меня рядом и выслушала. Без осуждения. Просто выслушала. Но бабушки нет. Есть только пустота в груди и страх, что я снова совершаю ту же ошибку. – Да мне плевать, что скажут люди! – голос Артема становится хриплым от крика. – Плевать на твои связи! На твое мнение! Это МОЯ жизнь! Моя жизнь. Впервые за все время, что я его знаю, он произносит эти слова. Не «наша семья», не «наша репутация», а «моя жизнь». Заливаю чай кипятком. Пар поднимается вверх, согревая лицо, но внутри все равно холодно. Холод исходит изнутри, из того места, где когда-то билось сердце, а теперь только ноет. – Все! – рычит Артем. – Я закончил этот разговор! И если ты еще раз позвонишь с этой хренью… Тишина. Видимо, он бросил трубку. Стою у плиты, до боли сжимая чашку, и жду. Жду его шагов, его голоса, его объяснений. Сердце стучит так громко, что заглушает все остальные звуки. Шаги в коридоре. Медленные, тяжелые. Он идет сюда. Что я ему скажу? Как посмотрю ему в глаза? Дверь скрипит. Я оборачиваюсь и вижу Артема. Растрепанного, уставшего, но с каким-то новым выражением лица. Не с той покорностью, что была раньше. Что-то другое. Решимость? – Ужин? – тихо спрашивает он, подходя ближе. – Испортила, – признаюсь, кивая на кастрюлю. – Суп получился как помои. Он смеется – коротко и невесело. – Ничего. Главное – чай. Молчим. Стоим на крошечной кухне, и между нами километры недосказанности. Я смотрю в свою чашку, он – в окно, за которым кружится снег. – Лиз… – Слышала, – перебиваю, не поднимая глаз. – Слышала, как ты кричал на отца. – И что думаешь? Что я думаю? Думаю, это красиво звучит. Думаю, в глубине души я радуюсь тому, что он выбрал меня. Но я также думаю о том, что слова – это просто воздух. Что завтра он может передумать. Что, когда реальность ударит по его карману, статусу, привычной жизни, он может снова сбежать. – Не знаю, – честно отвечаю, поворачиваясь спиной, сдерживая слезы. – Это всего лишь слова. Он делает шаг ближе. Потом еще один. Я чувствую тепло, запах – табака, кожи, что-то до боли знакомое. – Лиза, – шепчет, в голосе столько боли, что у меня сжимается сердце. – Прости меня. В сотый раз прости. Я заставил тебя страдать. Снова. Руки обнимают меня со спины. Сильные, теплые, знакомые. Он прижимается ко мне всем телом, и я чувствую, как его сердце бьется у меня между лопаток. Господи, как же я это пропустила. Не его прикосновения – их я помню наизусть. Я скучала по этому ощущению безопасности. По ощущению того, что я не одна в этом мире. Что есть кто-то, кто поддерживает меня, пока я разваливаюсь на части. – Не заставляй меня уходить, – шепчет он мне в волосы. – Пожалуйста. Я знаю, что не заслуживаю этого, но… Поворачиваюсь в его объятиях. Медленно, как во сне. Лицо так близко, я вижу каждую ресничку, каждую морщинку от усталости. Глаза красные – он плакал? Артем плакал? – Я больна тобой, – говорю хриплым голосом, как будто простудилась. – Понимаешь? Больна. Как наркоманка, которая знает, что доза убьет ее, но не может остановиться. Его руки крепче сжимают мою талию. – Лиза… – Я пыталась тебя забыть, – продолжаю, не глядя ему в глаза. – Целый год пыталась. Встречалась с другими, работала, училась, строила новую жизнь. И все равно видела тебя в каждом темноволосом парне на улице. Все равно просыпалась по ночам и думала о тебе. Он поднимает руку и гладит меня по щеке. Теплые пальцы стирают слезу, которую я не заметила. – А потом ты вернулся, – шепчу я. – И я поняла, что ничего не изменилось. Что я по-прежнему готова разбиться о тебя, как мотылек о лампу. – Ты не разобьешься, – голос дрожит. – Клянусь, ты не разобьешься. Только не в этот раз. Смеюсь горько. – Ты уже клялся. – Но теперь все по-другому… – Почему? – встречаюсь с ним взглядом, что-то внутри меня ломается от того, сколько боли я вижу в его глазах. – Что изменилось, Артем? Что мешает мне думать, что через неделю ты снова исчезнешь? Он молчит. Долго, мучительно. А потом наклоняется и целует меня. Мягко. Осторожно. Как будто я хрупкая и могу рассыпаться от неловкого движения. Его губы такие теплые, такие знакомые, и я таю, несмотря на все свои страхи. Зависимость. Это зависимость. Но я отвечаю на поцелуй. Обхватываю его шею руками, прижимаясь ближе и чувствую, как он стонет мне в губы. Как его руки скользят по моей спине, словно он пытается запомнить каждый изгиб. – Все будет хорошо, – шепчет он, целуя мои веки, щеки, уголки губ. – Я все улажу. Разведусь, найду работу, сниму нам квартиру… – Обещания, – отстраняюсь, но не выхожу из его объятий. – Снова обещания. – Не обещания. Планы. – А если отец лишит тебя наследства? А если Снежана заберет половину имущества? А если ты останешься без работы, без денег, без статуса? Вопросы сыплются градом, и я вижу, как он морщится от каждого из них. – Мне все равно, – говорит он, но в его голосе слышится неуверенность. – Правда? – я прижимаюсь лбом к его груди и слушаю, как бьется его сердце. – А если тебе придется жить в такой квартире, как эта? Есть суп из дешевых продуктов? Забыть о ресторанах и дорогих машинах? – Лиза… – А если твои друзья отвернутся? А если ты станешь изгоем в своих кругах? Сможешь ли ты тогда смотреть на меня без упрека? Он отстраняется и обхватывает мое лицо ладонями. Заставляет посмотреть ему в глаза. – Слушай меня внимательно, – говорит медленно, четко выговаривая каждое слово. – Мне. Плевать. На все остальное. На деньги, на статус, на мнение людей, которых я даже не люблю. Важна только ты. Он говорит это так убедительно. – Но я боюсь, – признаюсь дрожащим голосом. – Боюсь поверить. Боюсь, что ты снова уйдешь, когда столкнешься с реальностью. – Не уйду. – Откуда ты знаешь? – Потому что без тебя я мертв, – просто говорит он. – Этот год без тебя был адом. Каждый день я просыпался и думал о тебе. Засыпал с твоим именем на губах. Занимался сексом с женой и представлял тебя. Слова бьют наотмашь. Больно и сладко одновременно. – Я думал, что поступаю правильно, – продолжает он. – Думал, что отпускаю тебя к лучшей жизни. А сам сходил с ума от тоски. По щекам текут горячие, неудержимые слезы. – Артем… – Я сделал татуировку с пингвином, ты видела ее, – смеется он сквозь слезы. – Над сердцем. Снежана ненавидела эту татуировку и требовала ее свести. А я не мог. Потому что это все, что у меня от тебя осталось. Пингвин. – Покажи, хочу видеть еще раз ее. Он задирает футболку. На груди, прямо над сердцем, черными линиями нарисован маленький пингвин. Пингвин это я. Неуклюжая, но милая. Провожу пальцем по татуировке. Кожа теплая, под ней бьется сердце. Его сердце, которое целый год билось с моим именем на груди. – Дурак, – шепчу сквозь слезы. – Какой же ты дурак. – Твой дурачок, – отвечает Артем и снова целует меня. Этот поцелуй другой. Отчаянная, жадная страсть, как будто мы тонем и пытаемся вдохнуть жизнь друг в друга. Я отвечаю с той же жадностью, цепляюсь за него, как за спасательный круг. Может быть, в этот раз? Но даже в его объятиях, даже ощущая тепло его тела, я не могу избавиться от тревожного предчувствия. Что-то случится. Что-то нехорошее. Сердце чувствует беду. И сердце редко ошибается.