Глава 11

Со мной даже поздоровался какой-то мужчина, причем с такой простотой, словно всегда знал меня. Наверное, здесь так принято — здороваться даже с незнакомцами.

Я шла, никуда конкретно не стремясь. Вспоминала фотографии, пропитанные нежностью. Неужели Дитрих развешивал их сам? Печатал, подбирал рамки? Там ведь были и снимки отца, и братьев, и совместные фото. На одной три разновозрастных мальчика-орка так улыбались, что не оставалось сомнений: они любили друг друга. Там, в прошлом.

А сейчас?

Дитрих ведь не говорил, что ненавидит братьев. Наоборот, его голос всегда наполнялся едва заметной грустью, когда речь заходила про Платона со Златоном.

А вот фотографий невесты Дита, Наташи, я не нашла. Можно, конечно, сказать, что сейчас не принято проявлять пленку, и все ценные кадры сохранены в памяти телефона — но что-то подсказывало, что она так и не стала для орка частью семьи.

Он же сам сказал мне, что не умеет любить.

Чем больше я думала про отца и братьев Дитриха, тем чаще в голову лезли мысли о собственной семье. Я ведь ничего толком не знала об отце. Мама сказала, что он умер, и я всегда принимала это как истину, не задавая лишних вопросов. Несчастный случай, всё и так понятно. Зачем бередить прошлое?

Но сейчас внезапно задумалась о том, каким он был. Любил ли он мою мать? Как относился ко мне? Вроде бы компания, которой сейчас заправляла мать, раньше принадлежала ему. Ну а после смерти перешла в управление Орловой. Уважали его сотрудники или ненавидели?

Кроме пары старых черно-белых фотографий, мне ничего от него не осталось. Даже интернет про него молчал.

Как будто и не было такого человека…

Я дошла до пустой детской площадки. Заунывно скрипели качели.

— Попробуем, — сказала самой себе, коснувшись ладонью ствола чахлой березы, что росла прямо посреди песочницы.

Вообще-то трогать дерево незачем, но мне хотелось контакта. Хотелось ощутить, как именно энергия перетекает от меня к березе, как пульсирует под её корой.

Но… ничего.

Хоть обнимись с березой, хоть сама врасти в неё, но природная магия молчала. Она даже не накатывала всплесками, как раньше, а просто отсутствовала.

Внезапно меня охватил страх. Это как потерять руку — лишиться чего-то, что было у тебя всегда. Стать бесполезным, жалким. Подобием себя прежнего.

Что случилось?..

Я же не могла… не могла же я потратить всю магию…

Сев на корточки, я ладонями водила по траве. Безнадежно. Внутренняя энергия попросту исчезла. Как будто её никогда во мне не было.

— Тетенька, а что вы делаете? — внезапно донесся до меня голосок.

Я обернулась.

Маленький, лет семи, мальчишка в салатовом дождевике поверх свитера смотрел на меня очень уж заинтересованно. Совсем один, без родителей. Видимо, здесь не боятся отпустить детей гулять без присмотра.

— Да так, ничего особенного, — начала и вдруг…

… Я увидела себя на берегу реки, стоящую вместе с толпой незнакомых людей, окруживших маленькое тельце в салатовом дождевике, бездыханно лежащее перед нами. Ручки раскинуты. Мокрые волосы налипли на бледный лобик. В приоткрытом ротике навсегда застыло удивление. Вода накатывала волнами, пытаясь забрать мальчонку в свои владения. Тянулась к нему. Разбивалась о песок и камни.

— Егорка… Егор… проснись! — рыдала молодая рыжеволосая женщина, тормоша тельце. — Помогите же ему! Вызовите «Скорую»! Быстрее! Ему плохо!

Но все молчали и сочувственно переглядывались. Никто не достал телефона…

Это видение отличалось от того, в котором умирал Дитрих, но было не менее явным, осязаемым и четким. Всё та же кинематографичность, что и раньше. Я понимала: трагедия случится сегодня. Через несколько часов, до заката солнца.

— Тебя зовут Егор? — сглотнув, спросила я.

— Ага, Терещенко Егор Вадимович, живу на улице Ленина, дом четыре, квартира три, — оттарабанил мальчонка радостно.

Видимо, долго учил текст с мамой, и наконец-то он пригодился.

— Покажешь мне, где сейчас твоя мама? Она дома?

— Не-а, мама на работе! А вам зачем? — посмотрел на меня, насупившись.

— Хочу с ней познакомиться.

— Ясно! Моя мама классная! А потом сходите со мной пускать кораблики?

Я медленно кивнула, чувствуя, как по позвоночнику бежит озноб.

Мама Егора работала продавцом в ларьке с овощами. Увидев меня с собственным сыном, она на секунду нахмурилась, а потом сказала:

— Кажется, я вас не знаю.

— Неудивительно, я приехала буквально сегодня утром. Меня зовут Таей. Тая Орлова.

— Маргарита, — ответила она, схватив сына за капюшон. — Егоза, прекрати надкусывать яблоки. Мне их потом в жизнь не продать.

— Ну, м-а-а-а.

Я стояла перед прилавком, рассматривала бедный ассортимент и не знала, как начать разговор. Не могу же просто сказать, что сын этой миловидной рыжеволосой женщины скоро погибнет.

— Послушайте… Вы можете считать меня ненормальной, но не отпускайте Егора к реке. Сегодня — особенно. Не спрашивайте, зачем я прошу. Просто… побудьте рядом с ним.

Я ожидала, что Маргарита фыркнет или покрутит пальцем у виска, но она внезапно напряглась. Глаза сощурились, меж бровей залегла глубокая морщина.

— Вы знаете Дитриха Адрона? — спросила она отчего-то шепотом.

Хм, кажется, Дит тут известная персона.

— Да. Я его невеста.

Маргарита притянула к себе сына — тот все-таки сцапал очередное зеленое яблоко и жадно вгрызся в него — и медленно вдохнула.

— Спасибо вам, Тая. И… господину Адрону тоже передавайте большое спасибо.

— Не за что. До встречи, Егор.

— А как же кораблики? — надул мальчик губы.

— Никаких корабликов! — резко ответила его мама и тотчас смягчилась: — Сегодня ты помогаешь мне продавать фрукты. Классно я придумала?

— Да-а-а! Я продам больше, чем ты!

— Вот и посмотрим.

Женщина кивнула мне в знак благодарности. Я кивнула в ответ.

Надеюсь, Дитрих не будет ругаться из-за того, что я пошла наперекор судьбе и спасла жизнь ребенку. Даже если так нельзя — я бы не смогла поступить иначе.

Гуляя по улицам города в обратном направлении, не могла не отметить, что застройка тут довольно хорошо продумана и достаточно красиво для советской архитектуры воплощена в жизнь. В интернете писали, что это из-за того, что одно время ссыльных академиков тут было больше, чем оставалось в столице.

Я включила навигатор на телефоне, чтобы не потеряться, а сама во все глаза смотрела по сторонам.

Небольшие облагороженные участки улиц на фоне заколоченных домов выглядели инородным объектом.

Суровый северный город. Я видела, что когда-то он был очень красивым. Гордым, стоящим особняком, грозным, но овеянным ореолом славы.

Скверы и парки, инфраструктура для жизни.

И сейчас, несмотря на упадок, он все еще продолжал жить.

Интересно, а Дит видит только смерть живого? Или то, во что могут превратиться все эти здания спустя много лет в условиях вечной мерзлоты, он тоже видит? Что, если у города тоже есть душа, которая погибает?

Даже собственные проблемы рядом с домами, зияющими пустыми глазницами окон, казались не столь значительными. Я с удивлением поняла, что тихая тоска и грусть, которую невольно испытываешь, глядя на нуждающиеся в реставрации здания, заглушала эмоции от проблем с собственной магией. С этим по-прежнему нужно было что-то делать, но первый шок прошел, и теперь невозможность вырастить траву погуще или дерево попышнее уже не казалась чем-то, что перестанет делать меня мной.

Возможно, именно об этом эффекте говорил Дит, когда сказал, что ему здесь легче справляться со своим даром?

А мне стоит попробовать что-то из стандартного ведьминского набора заклинаний, которому учила мама. Если я смогла каким-то образом предвидеть то, что случится с ребенком, значит, магия во мне все еще есть. Возможно, я просто слишком мало отдохнула?

Интересно, в этих краях есть магические источники?

Наверняка есть, ведь как иначе я могла увидеть будущее? Ведь это же невероятно сложное и редкое магическое умение, которого ни у меня, ни у матери никогда и близко не было.

С другой стороны, может быть, мои силы как-то связаны с отцом? Кем он был? Обычным человеком, как уверяла мать? Или кем-то другим?

Сейчас ведь и не узнать никак.

— Вот ты где, – мне дорогу перегородил выросший словно из ниоткуда близнец.

Присмотрелась к нему в надежде угадать, который из них, но так и не смогла.

— Гуляю. Решила устроить себе пешую экскурсию.

— Дитрих просил тебя подойти. Он хотел показать тебе мастерскую. Есть минутка?

— Конечно, — я даже обрадовалась возможности завершить эту мрачную прогулку по городу. — Веди.

Некоторое время мы шли молча, петляя по узеньким улочкам, а потом я не выдержала и осторожно спросила:

— Так кто ты конкретно из… ну… вас?

Вопрос получился так себе, но близнец всё понял и отрапортовал:

— Альберт.

— Можно вопрос? Что конкретно ты с Агатой Эдуардовной не поделил? Она вроде не такая уж и плохая... для свекрови.

— Да так… — он замялся. — Я как-то по малолетству увидел, что она мужа своего из окна выкинула, когда он назвал её борщ несъедобным. Серпу-то ничего от этого не было. Но я с тех пор стараюсь с ней не сталкиваться. Вообще.

Почему-то картинка в голове родилась столь яркая, что я сглотнула и клятвенно пообещала себе всегда только хвалить стряпню этой чудесной женщины.

— А-а-а, понятно. Слушай, а можно мне как-нибудь с Алексеем поговорить? — блин, сегодня я бью все рекорды по глупым вопросам; как будто по телефону прошу подойти Алексея. — Или с тобой тоже можно обсудить? Я про свое перемещение к вам в голову. Оно не дает мне покоя.

— Если честно, я не хочу в это вмешиваться, — покачал он головой. — Ясное дело, что тут не обошлось без какой-то особой магии, в которую лучше не вникать. Целее будем.

— Наверное, не обошлось… — я задумчиво поморщилась. — Только я не знаю, что это за магия.

Мужчина взглянул на меня настороженно, даже немного обиженно. Мол, как же так, как можно не понимать, каким лешим ты влезла нам в черепушку и смотрела нашими глазами на свидание с Маринкой? Ты же нам всё попортила, в мозгах наших копалась как у себя дома, грязными ногами по сознанию бродила. А теперь говоришь, что это вышло случайно?!

Я понимала его недовольство, но ничего не могла с ним поделать.

— То есть… погоди. Ты сама не в курсе, как смогла войти в наше сознание? Ты когда-нибудь участвовала в темных ритуалах? А в последнее время? Нет? Может, жертвоприношения или обряды на крови? Не пила никаких необычных зелий?

Я отрицательно помотала головой на все его вопросы. По крайней мере, ничего такого, о чем бы мне сообщили. Не во сне же меня заколдовали.

Мы ещё немного помолчали, но пауза начала становиться совсем уж безрадостной.

— Тая, пожалуйста, вспомни, о чем ты думала перед тем, как войти нам в голову. Мне важна любая мелочь.

Интонация в его голосе едва уловимо изменилась, и я догадалась, что Альберта на боевом посту сменил кто-то другой. Скорее всего, Алексей, тот был лояльнее всего ко мне и даже поддержал в самолете, хотя Дитрих прямым текстом запрещал ему вытаскивать Виталика. С ним у нас определенно сложились приятельские отношения, но сейчас он просил о слишком сложной вещи.

Как вспомнить то, чего не было?

— Я помню только то, что наши ладони соприкоснулись. Всё. Если ты подразумеваешь, что я колдовала или делала ещё что-то необычное, то нет. Ничего.

— Не может быть! — отчаянно покачал головой мужчина, и мне показалось, что в эту секунду в нем говорили все близнецы разом. — Бред какой-то. Я думал, что всё это имеет какой-то смысл. С тех самых пор, когда Серп Адрон обратил нас в «цербера», я перестал задавать лишние вопросы. Но невозможно, чтобы ты просто стала нашей частью. Понимаешь, невозможно! Нельзя по щелчку пальцев слиться с кем-то разумом.

Что мне оставалось ему сказать? Я действительно не понимала, как умудрилась во всё это вляпаться. Я не понимала, куда пропала моя природная магия. Я не знала, почему стала видеть отголоски будущего — совсем как Дитрих — или почему смотрела глазами близнецов.

— Я всё расскажу Дитриху, — закусила губу.

— Правильно решение. Ему лучше знать о твоих перемещениях. Мы как раз почти пришли.

— Можно ещё кое-что спросить? — я помялась, остановилась на секунду. — Как вы стали «цербером»?

Близнец разом помрачнел, его нога зависла в воздухе, так и не сделав очередной шаг.

— Это было больно, — спустя какое-то время произнес парень. Голос его стал трескучим, словно у сломанного радио, испещренного помехами.

— Если не хочешь, — я тут же поправилась, понимая, что говорю не с одним человеком, а с ними тремя одновременно, — если не хотите, то я не настаиваю на рассказе.

Алексей, я не сомневалась, что сейчас на меня смотрел именно он, кивнул каким-то своим мыслям. Или мыслям братьев, звучащих у него в голове.

— Серп выкупил нас у родителей в детстве.

Сперва я отметила про себя, как по-злому в его устах звучало это имя, совсем не так уважительно, как когда он обращался к Дитриху. Затем ужаснулась. Купил детей? Как это вообще возможно в двадцать первом веке? Алексей тем временем продолжал:

— Наш клан находился в бедственном положении. Кто-то из вожаков нарушил закон, и в итоге страдали все. Мы жили в маленькой деревушке в лесу, и родители мечтали бросить всё и переехать оттуда в соседний город. А дальше то ли они вышли на Серпа, то ли Серп на них. В общем, ничего особенного…

— Так вы оборотни? — слова «клан в лесу» у меня ассоциировались только с этими существами.

Я знала, что многим нелюдям людское право не писано, но все равно эта история казалась совсем уж дикой. Как можно продать собственных детей на опыты злобному орку? В том, что Серп был не самым лучшим представителем своего вида, я убеждалась всё больше и больше.

— По крайней мере, были ими. После ритуала обратиться так ни разу больше не получилось. Серпа это очень разочаровало, — Алексей хмыкнул, будто бы это была самая замечательная часть всего рассказа.

— А это вообще законно, то, что он с вами сделал? — я, конечно, имела в виду не человеческий закон, а Арбитров, стоящих над нечистью и поддерживающих хотя бы минимальный порядок.

Но на это близнец скривился.

— Когда это только-только случилось, мы с братьями хотели сбежать и настучать на него. Но ритуал заставлял подчиняться. А потом мы познакомились с Дитом, Платоном и Златоном. Они хорошие. Хоть и странно, как настолько не похожие друг на друга орки могут звать друг друга братьями. Жить в их семье оказалось не так плохо. Лучше, чем было в лесу.

Мы остановились около большой, двухэтажной, обнесенной забором пристройки к пятиэтажному дому. Опознавательных знаков на ней не было.

— Мне с утра Маринка звонила, — я поспешила сменить тему, чтобы сбить то гнетущее, повисшее между нами напряжение. — Волнуется, что ты не перезвонил ей. Она может быть докучливой, я знаю, но ты ей понравился.

Щеки близнеца стремительно залились краской. Контраст был столь разителен, что мои брови сами собой поползли вверх.

— Правда?

— Да, она сама так сказала. Столько комплиментов в твой адрес. Ты ее определенно впечатлил.

— У нас никогда не было девушки, — опустив глаза, пробормотал парень. Говорить об этом ему было неловко. — А Марина, она такая красивая, стильная, веселая, а мы…

Ну ничего себе. Кто бы мог подумать, что близнецам моя одногруппница понравится настолько, что Алексей начнет волноваться и краснеть при ее упоминании?

— Тогда тем более позвони ей.

— Думаешь, она согласится сходить еще куда-то?

— Она будет счастлива, если позовешь ее.

Заметно повеселев, Алексей дернул калитку. Та была открыта.

— Мастерская там, — он махнул рукой в сторону протоптанной в газоне тропинки, упирающейся в неприметную дверь.

Внутри было темно и тихо. Даже слишком темно и тихо, как будто все краски и звуки стерли тряпкой. Приглушенный желтоватый свет позволял разве что не запнуться и не прочертить носом пол. Я шла по длинному коридору, по обеим сторонам которого тянулись двери.

Мастерская состояла из нескольких помещений. Разумеется, мне было любопытно заглянуть в каждую, но сейчас была нужна конкретная — последняя слева. Алексей сказал, что Дитрих, скорее всего, там.

— Можно? — я осторожно заглянула внутрь.

Не то чтобы опасалась заходить к Диту, но вдруг он занят чем-нибудь особенным, и моё присутствие только помешает. Ведь реставрация — процесс, требующий особой концентрации. Но мужчина ответил:

— Конечно. Заходи, я уже заканчиваю.

Он сидел за широким столом, под светом настольной лампы, и вымачивал старый желтый лист бумаги. Я пригляделась: явно старинная книга, с церковной иллюстрацией, на которой изображен какой-то святой.

Если честно, увидев, как Дитрих обмакивает лист в воду, я аж оторопела.

— А разве можно опускать бумагу в воду? — спросила почему-то шепотом.

Мне казалось, бумага тут же расползется на части, или картинка расплывется.

— Разумеется, — спокойным тоном ответил мужчина, кистью провел по листу прямо в воде, та моментально начала желтеть. — А как ещё ты счистишь с неё въевшуюся грязь? Вода не вредит бумаге, не переживай.

— А буквы? Вдруг текст поплывет? Или рисунок?

Меня завораживало то, с какой аккуратностью Дитрих занимался этим странным процессом. Я стояла за его плечом и наблюдала, как кисть обводит темные пятна загрязнений и те становятся светлее.

— Не поплывет. Чаще всего в типографии используют краску на жировой основе, а жир, как мы знаем со школы, водой отталкивается, — мужчина оглянулся на меня с улыбкой. — Тебе что, действительно интересно слушать мои скучные лекции?

— Очень интересно! А что тебя удивляет? Я никогда не видела, как реставрируют вещи. Это как будто таинство какое-то для избранных.

— Нет никакого таинства, только кропотливый труд. Но старинные вещи того стоят. Иногда мне кажется, что у них тоже есть душа, и я помогаю вернуть ей былое обличье. Если ты немного подождешь, я закончу, и мы сможем прогуляться.

— Конечно, подожду.

Я села рядом с Дитрихом и увлеченно рассматривала то, какими инструментами он пользуется, как аккуратно, внимательно, чутко обращается со старинной — четырнадцатого века! — книгой. Как счищает со страниц частицы клея, как бережно обрабатывает специальным раствором хрупкий потрескавшийся переплет.

Наверное, в его мастерской есть и другие работники, но одно я знала наверняка: никто не смог бы реставрировать вещи так, как это делал Дит. Полностью отдавая себя процессу. Живя им. Он расслабился, даже черты лица размягчились, из взгляда исчезла вечная напряженность.

Мне нравилось видеть эту его сторону, резко контрастирующую с сущностью орка. Он не просто управлял мастерской — он работал тут, получая настоящее удовольствие.

— Я звонил, мама сказала, что ты пошла гулять. Как тебе город? — не отвлекаясь от процесса, поинтересовался Дитрих.

— Он очень… хм… необычный. Я не могу сказать, что он мне понравился. Но в нем определенно есть какое-то очарование. Знаешь, я хотела тебе кое о чем сказать.

— О чем?

Я задумалась, не зная, с чего начать, а что оставить на потом. Но внезапно в дверь постучали, и в кабинет заглянула уже знакомая рыжеволосая женщина. Маргарита, мама малыша Егора. Она помялась на пороге, комкая край куртки, а затем пробормотала со слезами на глазах:

— Я буквально на минутку, пока вы не ушли. Хотела сказать вам лично спасибо… за Егорку… вот, отпросилась с работы, чтобы успеть заскочить сюда.

Дитрих недоуменно сдвинул брови.

А женщина, не дожидаясь приветствия, сгрузила на пыльную тумбочку в углу огромный пакет, приоткрыла его. Запах печеных яблок наполнил мастерскую.

— Я с утра делала, шарлотка — пальчики оближешь! Егорка всегда просит испечь. А тут много подгнивших яблок от предыдущей партии осталось, ну и я в большой сковородке… — Ее глаза округлились, когда она поняла, что же ляпнула, женщина аж побледнела.

— Пахнет очень вкусно, спасибо большое, — я вскочила с места, подбегая к пакету.

Дит перевел на меня подозрительный взгляд, я кивнула ему, мол, это я тебе и хотела рассказать.

— Я пойду… — окончательно смутилась женщина.

Ее лицо вдруг изменилось. Разом накинуло несколько десятков лет. Стало старым, морщинистым, дряблым. Лишь глаза оставались прежними.

Обстановка темной мастерской растаяла словно дым, вместо неё появилась солнечная квартира с цветастыми обоями. Из окна был виден незнакомый мне город и краешек уходящей под горизонт воды.

— Что-то мне нехорошо, солнышко. Принеси, пожалуйста, капли с третьей полки, — просит она у взрослой статной рыжеволосой женщины.

— Да, сейчас. Я папе звонила, он сказал, тоже к тебе сегодня заедет, а то завтра опять в рейс. Но говорит, в этот раз всего на пару месяцев.

— Ох, Егорка, Егорка, все-то у него одни кораблики на уме… — прошептала женщина заплетающимся языком.

— Да не говори, обещал с внуками возиться, а сам опять в море. Мама его уже давно уговаривает на пенсию уйти. Все-таки возраст. Вот, держи свои капли, ба. Ба? Ба…

— Спасибо еще раз, — торопливо пробормотала женщина, поглядывая из-за моего плеча на Дита. — Я это, спросить хотела. На речку-то я Егорку уж вовек не отпущу, но он все на море просится поехать. Корабли в порту по телевизору увидел и теперь только о них и говорит… Вот думаю, ехать, не ехать… У нас путевки уже куплены. Кредит брала. Но если скажете не ехать, то я откажусь, пусть деньги пропадом пропадают, лишь бы с сыном все хорошо было, он у меня единственный.

Контраст с ней из видения и с ней сейчас был настолько огромным, что в первый миг ошеломил. В горле встал ком, глаза сами собой увлажнились. Мысли хаотично метались от одного к другому. Что ей сказать? Чтобы держала капли всегда поближе к себе? Что Егор захочет быть моряком? Что она доживет до правнуков переедет к морю, чтобы быть рядом с сыном? Что внучка будет очень похожа на нее?

Вместо этого я порывисто обняла ее, чем смутила женщину окончательно.

— Конечно, поезжайте, всё будет хорошо, — шепнула я ей на ухо.

Я оглянулась на Дита — тот также кивнул названой гостье.

— Хорошо вам отдохнуть.

Продавщица фруктов облегченно выдохнула, разулыбалась. Снова рассыпалась в благодарностях. Затем кивнула на пирог и, попрощавшись, юркнула за дверь.

Я стояла рядом с шарлоткой, вдыхая сладкий аромат яблок и ванили. Звук отодвигающегося стула в огромной мастерской прозвучал как раскат грома.

— Тая?

Я развернулась и столкнулась с Дитом. Спрятала лицо, уткнувшись ему в рубашку.

— Ты плачешь?

Он осторожно приподнял мое лицо за подбородок.

— Как ты с этим справляешься? Как? — спросила я, все еще не до конца придя в себя после видения.

— С чем справляюсь? — он нахмурился, но глаза его при этом были внимательными и чуткими. Подушечками больших пальцев он стер слезинки с моих щек. — Что вообще тут только что произошло? Кто эта женщина?

— Это мама Егора, — я махнула рукой в сторону, будто это должно было все объяснить. — Я пока гуляла, увидела, что мальчик… что он может утонуть сегодня, ну и отвела его к матери. Чтобы та к реке не пускала.

— То есть как «увидела»? — по его голосу было сложно понять, верит он мне или нет.

— Вообще всё это началось ещё у меня в городе, когда мы в отеле были. Я каким-то образом соединила свое сознание с сознаниями близнецов, а еще до этого я пыталась использовать магию природы, но у меня ничего не получалось, — мои объяснения были путаными и сбивчивыми, я перескакивала с одного на другое, но иначе просто не получалось. Дит внимательно слушал и с каждым словом мрачнел всё больше. — Я ни одной захудалой травинки создать не могла, представляешь? Вот как раз после того, как столкнулись с подручными матери. Словно я тогда до дна себя осушила, и всё. Но при этом я теперь могу видеть чужие смерти… Я понятия не имею, как это работает.

В голове снова мелькнули образы квартиры с цветастыми обоями. Вспомнилось взволнованное лицо рыжеволосой внучки, дочки Егора. Я всхлипнула.

— Боже, я совсем не знаю эту женщину, но зато знаю, что случится с ней через пятьдесят-шестьдесят лет. Как такое может быть?

Дит вдруг обнял меня, крепко прижал к себе, так что дышать стало тяжело и одновременно с этим намного легче.

— Так не бывает… — прошептал он, стискивая меня в объятиях.

— Ты мне не веришь? — очередной всхлип.

— Конечно, верю. Кто в здравом уме может такое выдумывать, — усмехнулся он, но смех был печальным, наполненным тоской.

А мне в голову пришла ужасная мысль.

— Скажи, а меня не накажут? — я чуть отстранилась, поспешно вытирая лицо тыльной стороной ладоней.

— Кто? За что?

— Ну я же ребенка спасла. Будущее изменила. Ему было суждено умереть…

Дит покачал головой.

— Будущего нет. Есть только развилки, варианты событий. Вот если бы он умер, а ты отправилась в прошлое, чтобы попытаться его изменить — тогда да. У тебя бы вряд ли получилось. Нельзя изменить того, что уже стало фактом.

Мы заперли мастерскую и вышли на улицу. Свечерело, но солнце упорно не закатывалось за горизонт. Я словно ненадолго попала обратно в родной город, где темнеет поздно. Даже взглянула на время — определенно, уже вечер. А небо светлое-светлое, как полуденное. Чистое, без единого облачка.

Сначала показалось, что Дитрих хочет просто прогуляться. Он спросил, тепло ли мне, и, услышав утвердительный ответ, повел в сторону реки. Мы направлялись в сторону хлипкой ограды, за которой начинался резкий склон вниз. Я уже знала, что река рассекает город на две части. Нашу, оживленную, где есть и магазины, и парки, и больницы с детскими садами, и другую. На той, другой, тоже были обозначения улиц, но никаких торговых точек я не увидела. Ещё удивилась, почему так.

— А что там? — спросила Дитриха, когда мы почти подошли к ограждению.

— Там? Заброшенная часть города. Расселенные дома, если быть точным. В них давно уже никто не живет.

И тут я увидела сама. Если не приглядываться, стоящие в отдалении пятиэтажки казались жилыми, но теперь, всмотревшись, я понимала, что их объединяет общая темнота окон. Стало совсем не по себе. Как будто за рекой находился город мертвых. Если в здешних квартирах ещё теплилась жизнь, то там — ничего. И эта участь ждала всё вокруг. Каждое без исключения здание. Каждую улицу. Каждую квартиру.

Когда-нибудь молодежь разъедется, старики умрут. Место вымрет, рано или поздно.

Я обхватила себя руками, пытаясь успокоить странное чувство, растущее в груди. Меня будто охватывало жгучим морозом, знобило изнутри.

— Здесь добывали уголь, по сути, город выживал только благодаря ему, — внезапно Дит приблизился ко мне вплотную, прижал к себе, спиной вжимая в грудь. — Но угольные шахты закрывали, шахтеры уезжали на «большую землю», продавали квартиры за бесценок. Вон, тот район полностью расселили.

— Как будто призрак…

Я сглотнула.

— Попробуй посмотреть на это с другой стороны, — его голос обволакивал, убаюкивал. — Там — спокойно. Там больше нет жизни или скорой смерти. Там ни о чем не тревожатся. Будущее тех мест предрешено.

Он говорил размеренно, плавно, и внезапно мне показалось, что я начинаю чувствовать ту самую энергетику. Бесконечный нерушимый покой. Отсутствие эмоций. Отсутствие боли. Река действительно делила город на две части: на живую и мертвую. И на той, другой стороне, было нечего бояться.

— Ты постоянно знаешь о чьей-то смерти? — спросила я, плотнее вжимаясь в Дитриха.

— Я научился себя контролировать и почти не вижу спонтанных смертей в деталях, — тот дыханием грел мой затылок. — Это не так сложно, я расскажу тебе основы самоконтроля. Но ощущение смерти — оно всегда со мной. Чувство, что она где-то рядом, что вот-вот кого-то не станет. Без конкретных деталей.

— Как ты не сошел с ума?

— Поэтому я и выбрал этот город. Здесь гораздо тише, мне проще сосредоточиться.

Кажется, я догадывалась, что именно он подразумевает под словом «тише». Потому что закрывала глаза и слышала шепот города. В шуме листвы, в неспокойном беге реки, в свисте шин редких автомобилей, в скрежете старых качелей и ударах ботинок по асфальту — город звучал везде.

И он был значительно спокойнее, допустим, моего родного, где звуки не умолкали ни на минуту. А когда к ним примешивается постоянный голос смерти — мелодия превращается в какофонию.

— Наверное, поэтому ты и не умеешь любить, — сказала вдруг невпопад. — Ну, потому что если ещё и любить кого-то во всем этом мраке, о ком-то переживать — точно свихнешься.

— Неплохая версия, — Дит усмехнулся, а затем добавил едва слышным шепотом. Я даже не была уверена, что мне не послышалось. — Если бы я умел любить, то полюбил бы именно тебя.

Я уставилась на него во все глаза, но орк тут же сменил тему и даже как будто смутился, что я услышала лишнего:

— Пойдем покажу тебе несколько особых мест.

Я и не подозревала, что Дитрих умеет находить красоту в мелочах. Он вел меня около старинных домов, рассказывал о судьбах некоторых живущих там людей так, словно был знаком с ними лично. О первых шахтерах, об основателях города, о тех, кто уехал отсюда и стал известен за пределами города.

Он дышал вместе с городом. Наверное, он любил его — хоть и утверждал, что не умеет любить и не собирается этому учиться. Но любовь эта была болезненной, со вкусом зависимости. Дитриха устраивало увядание этих мест. Он не желал развития, наоборот, с каким-то ненормальным удовольствием рассказывал, что ещё десять лет назад здесь жило почти семьдесят тысяч человек, а теперь осталось чуть больше пятидесяти.

— Неужели нельзя перевезти сюда какое-нибудь другое производство? — спрашивала я, когда мы шли по разбитым улочкам. — Не связанное с добычей угля.

— А зачем? — пожимал плечами Дит. — Это огромные вложения, сложности с логистикой и прочие проблемы. Проще дождаться, когда отсюда все уедут, и навсегда вычеркнуть его с карт. Думаю, лет девяносто хватит.

Я дернула плечами. Меня пробирала дрожь от его слов, и сразу же вспоминались дома с выбитыми окнами, стоящие на том берегу.

— Здесь начинается самая большая улица города, — мужчина вывел нас на центральную площадь.

М-да. Машин почти нет. С одной стороны, замечательно — никаких пробок. С другой — я настолько привыкла к гудкам нетерпеливых водителей, к авариям на перекрестках, что не понимала, как может быть иначе.

— Давай зайдем в одну пекарню, её хозяйка готовит невероятно вкусные пирожные. Ничуть не хуже ресторанных. Так и быть, я угощаю.

Дит улыбнулся по-мальчишески, а я хмыкнула.

— Нас убьет твоя мама, если узнает, что мы променяли полноценный обед из двадцати пяти блюд на какие-то пирожные.

— Н-у-у, мы ей не скажем… Тая! Стой!

Машина вынырнула внезапно. Дитрих чудом увидел её боковым зрением и, схватив меня за талию, отбросил нас обоих в сторону, практически кинул на асфальт. Автомобиль на скорости проехал ровно там, где мы стояли секунду назад, затем вильнул вбок и скрылся за поворотом.