Глава 11. Снег жесток
Снег жесток к тем, кто засыпает в его объятьях.
— Может быть, пора уже прекратить этот цирк? — Алена к разборкам приступила сразу же, едва Павел перешагнул порог квартиры. Квартира, между прочим, принадлежит Алене. Как и обе машины. Вспомнилось из киноклассики: «Машина на имя жены, дача на мое имя… Ничего у тебя нет! Ты голодранец!» Павел не пойми с чего вдруг улыбнулся. В положении голодранца, оказывается, есть свои плюсы. Он просто об этом забыл.
— Я тебя к этому призываю последние несколько лет.
— Это значит, ты возвращаешься домой?
— Это значит — мы разводимся.
После небольшой паузы на Павла посыпался поток отборной брани. А Сергей Антонович утверждал, что поговорил с дочерью. Это он ее таким словам научил? И, не обращая внимания на крики жены, Павел пошел в спальню. Раз уж пришел — надо кое-что из вещей забрать и переодеться заодно.
— Мороз, ты ведешь себя как скотина! — выкрикивала за его спиной Алена. — Ты вот так спокойно смываешь в унитаз десять лет нашего брака?! Просто на пустом месте! Говоришь: «Мы разводимся» — и поворачиваешься ко мне спиной! Ты не хочешь со мной даже ничего обсудить!
— Я пытался много раз с тобой это обсудить, — Павел принялся расстегивать рубашку. — Но ты все переводишь в скандал и перечисление того, что тебя во мне раздражает.
— А… черт… где мои сигареты?! — Алена вылетела из спальни.
Ну и чудненько. Успеет спокойно переодеться.
Не успел. Алена вернулась в тот момент, когда Павел уже успел надеть джинсы и держал в руках джемпер.
— Что это у тебя?! — взвизгнула Алена. Кинула пачку и зажигалку на тумбочку.
Павел обернулся.
— Это джемпер. Мой джемпер.
— У тебя спина расцарапана, Мороз! — Алена подлетел к нему разъяренной фурией, схватила за плечи, развернула. — И засос, засос на шее.
Да что за… Не может быть… А, хотя…
Пощечину Паша успел в очередной раз перехватить.
— Ты мне изменяешь! — от визга Алены закладывало уши. — Конечно, ты ничего не хочешь объяснять. Ты просто нашел себе другую бабу!
Павел быстро натянул джемпер.
— Ты фантазируешь.
— Коне-е-ечно! — расхохоталась Алена. Смех ее был громким, истерическим. — Ты бл*дь, Мороз. Бл*дь с членом.
— Все, хватит! — не надо было приезжать. Ничего хорошего из этого не вышло. — Я завтра передам заявление Ракитянскому, он с тобой свяжется.
— Это кто еще? — фыркнула Алена.
— Адвокат по бракоразводным процессам.
— Надеешься что-то себе отсудить? — издевательски пропела Алена. — Я оставлю тебя без штанов.
— Штаны я тебе оставлю, — Паша кивнул на лежащие на кровати брюки. — Просто не хочу больше тебя видеть.
— И не надейся, Мороз, так легко от меня отделаться! — Алена шла за ним по пятам. — Я найду эту твою бабу. К которой ты от меня уходишь! И отомщу ей. Слышишь, я отомщу ей. Если ты думал, что спокойно уйдешь от меня и будешь миловаться с ней — хер тебе, Паша, понял меня?
— Тебе же доктор прописывал какие-то хорошие транквилизаторы? — Павел снял с плечиков куртку. — Надо бы повторить курс, Ален.
— Ты ублюдок, Мороз!
— А ты — жена ублюдка, — он аккуратно положил обручальное кольцо и ключи от квартиры на полку. — Бывшая жена. С Ракитянским играть не советую, он зубастый.
Развернулся и ушел.
***
Стук в дверь заставил Ингу вздрогнуть. Первая мысль — что это он. Павел. Но саму себя тут же одернула. С чего бы ему к ней приезжать? Лерка, наверное. Но отчаянно хотелось, чтобы вдруг — он. И в глазок смотреть ее стала, сразу открыла. А за дверью — он.
— Привет, — тихо произнес Павел. Снова непривычно и одновременно привычный в джинсах и кожаной куртке. — Извини, что я без предупреждения.
— А… ничего… — Инга запоздало распахнула дверь — Заходи.
Они стояли в тесной прихожей и молчали. Первой нарушила молчание Инга. Сказав совершенно неожиданное для себя:
— Ты голодный? Ужинать будешь?
Ответ прозвучал тоже неожиданно.
— Буду. Я сегодня даже не обедал.
И что теперь делать?! Инга принялось судорожно соображать, куда его провести? На кухню? Нет, там тесно и не слишком чисто. Тогда куда? Куда?!
Вариант один.
— Проходи сюда, пожалуйста.
Ей вдруг стало остро стыдно за свою квартиру. За эту гостиную, уже порядком обветшавшую, не знавшую ремонта. За облезлую мягкую мебель с засаленными подлокотниками. За тусклое не вымытое окно.
У нее ведь трехкомнатная квартира в нормальном по московским меркам районе. Инга же зарабатывает вполне приличные деньги. Ведь можно же было все привести порядок, чтобы не было стыдно пригласить к себе. А к ней не приходил никто. Лерка разве что. Тетка один раз приезжала на годовщину смерти матери. Да вот еще Горовацкий недавно. Вот и все гости.
Павел оглядел помещение. Господи, стыдно-то как… В Инге совершенно внезапно и вдруг проснулся комплекс хозяйки. Хотелось сквозь землю провалиться за вид своей квартиры.
— Садись сюда, — она махнула рукой сторону дивана. — Я сейчас что-нибудь придумаю в плане… поесть.
— Хорошо, — Павел послушно сел на диван, который под ним жалобно скрипнул. Лишь бы не развалился. А Инга ретировалась на кухню. Комплекс хозяйки развернулся вовсю. «Чем угощать будешь, хозяюшка?» — ехидно спрашивал кто-то внутри. Инга потянулась за сигаретами и отдернула руку. Нет. Не сейчас.
В общем, угощать Павла, кроме как чаем с бутербродами, было нечем. Слава богу, в холодильнике нашлись приличные мясные и сырные нарезки. И чай рассыпной на полке обнаружился — кажется, эту жестяную банку ей привозил из отпуска у родни Саня. Утверждал, что это настоящий, какой-то элитный, в магазине такого не купишь. А Инга чай не пьет. Ну вот теперь и пригодился.
Бутерброды Инга делала особо старательно и красиво, даже вспомнила, что огурцы где-то должны были заваляться — и они таки и в самом деле там завалялись, Инга их порезала тонкими полупрозрачными ломтиками. В общем, чем смогла, тем и удовлетворила внутреннюю хозяйку. И даже печенье нашлось, и пришлось мыть красивую хрустальную вазочку, чтобы его туда пересыпать. В общем, хлопотала она минут двадцать. Из гостиной не доносилось ни звука. Инга сгрузила на добытый из глубин посудного ящика и так же отмытый поднос тарелку с бутербродами, вазочку с печеньем, чашки, сахарницу — и пошла в гостиную. Поднос в руках непривычно дрожал.
В гостиной было тихо. Павел Мороз спал. Спал в неудобной позе, завалившись на бок и положив голову на засаленную диванную подушку. Ступни его при этом по-прежнему касались пола, как будто он просто в какой-то момент упал на бок и мгновенно уснул.
Инга осторожно поставила поднос на пыльный журнальный столик. Когда он только вошел в эту комнату, он казался в ней абсолютно инородным, чужим, отдельным от этой комнаты и этой квартиры. Сейчас же, спящий, он как-то… вписался. В интерьер. Инга нервно хмыкнула. Зажала себе рот рукой. Спит же человек. Похоже, что минувшей ночью бессонницей страдала не только она.
Инга стояла, смотрела на спящего Павла и не знала, что делать. Разбудить? Накрыть одеялом? Она в первый раз оказалась в такой ситуации. В первый раз в ее доме спит мужчина. Которому она впервые в жизни готовила еду.
Она ничего так и не сделала. Не стала будить. Побоялась укрыть — чтобы не разбудить. Сидела и смотрела, как он спит. В какой-то момент увидела вдруг, что на пальце нет обручального кольца. И все-таки отправилась на кухню — курить и пить кофе.
Знакомый незнакомец спит в гостиной ее дома. В бежевом джемпере и синих джинсах. Без обручального кольца. Павел-Валерьевич-Мороз-Патрик-Морская-Звезда-мужчина-с-которым-она-вчера-занималась-любовью. Кто ты?
Он проснулся ровно в тот момент, когда Инга зашла посмотреть, как он.
Моргнул — и тут же сел на диване. Поморщился.
— Я заснул? Черт, как неловко вышло. Сколько я… — он посмотрел на часы. — Полчаса, да?
— Сорок минут, — тихо ответила Инга. На его щеке отпечатался рисунок гобеленового плетения подушки.
— Извини.
— Не страшно, — Инга подошла к дивану. — Только чай остыл.
— Можно подогреть.
— Я, наверное, лучше новый заварю.
— А я не про чай.
Павел протянул руку — и вот она уже на его коленях. Снова.
Целоваться с ним умопомрачительно. Тебя целует Мороз — и в противовес его холодной фамилии это дарит ощущение тепла и восторга. Инга не знала, как целуются другие — а от его поцелуев у нее замирало, а потом неслось вскачь сердце, перехватывало дыхание и что-то горячо распускалось внутри, прямо в животе. Комплекс хозяйки, не успев пискнуть на прощание, исчез. И все остальные комплексы замолкли. Инга жарко целовала и позволяла целовать себя. Почувствовала, как его пальцы стали расстегивать пуговицы на ее рубашке — и отстранилась, чтобы было удобнее.
— Ты ужасно красивая, — шепчут его вспухшие губы, пока пальцы путаются в пуговицах и петлях.
— Вчера было темно, — шепчет, задыхаясь, она.
— Зато сегодня светло, — он распахивает рубашку и смотрит на ее грудь. Лифчика на Инге нет. Он поднимает взгляд — и у нее начинает кружиться голова. Он так смотрел на нее вчера. И смотрит сегодня. И это что-то значит — но сейчас она не в состоянии сообразить — что. Особенно когда его ладони накрывают ее грудь. — А ты мне вчера под покровом темноты расцарапала спину и наставила засосов.
— Правда? — ахает недоверчиво Инга, на мгновение забыв даже о его руках и их поглаживающих движениях. — Правда?!
— Смотри, — он наклоняет голову. У основания шеи, сбоку, и в самом деле — темно-розовое пятно.
— Боже мой… — Инга неверяще качает головой и снова зажимает рот рукой. А Павел смещает руки назад и вниз, подхватывает ее под ягодицы и встает.
— Давай добавим еще, — его хриплый шепот отдает теплом прямо в ухо и гонит волну мурашек по телу. — Где ты спишь?
Внутренняя хозяйки что-то пискнула про интерьер спальни, который не менялся с того времени, как Инга была подростком — но ее никто не слушал. А скоро двоим в квартире стало вообще не до интерьеров.
***
Место, на котором им предстоит заниматься любовью, снова узкое. Им снова на это плевать. Павел умудряется одновременно стаскивать одежду и с себя, и с Инги. Она ему помогает — но судя по его негромким порыкиваниям — больше мешает. И вот, наконец, из одежды у них на двоих остаются ее трусики и его часы.
— Помнишь… — обод часов холодит ее бедро, когда его рука опускается совсем низко. — Помнишь, я кое-что тебе обещал?
— Ч-ч-что? — голос слушается плохо, все ее существо сейчас там, где вот-вот окажутся его пальцы.
Павел не отвечает. Вместо ответа его палец ныряет под тонкий трикотаж. У нее сердце бьется комком в горле, у него — комом, но гораздо ниже. Не двигаются оба. И тут все же раздается его голос — низкий, хриплый.
— Ты такая влажная, девочка моя… Ты вся течешь. Ты так хочешь меня…
В голове что-то взрывается обжигающим фонтаном. Тогда, только читая эти слова, она чуть не сошла с ума от вожделения. Сейчас, когда эти же слова он шепчет ей вслух, и пальцы его именно там, где и обещал — Инга таки сходит с ума. И она делает ровно то, о чем он тогда писал. Медленно и широко разводит ноги и тягуче стонет:
— Па-а-а-а-ш-ш-ш-а-а-а….
Сначала он гладит ее прямо через ткань. Едва не доводит сначала до разрядки, а потом до бешенства — когда отстраняется, чтобы все же снять трусики. К тому моменту Инга забывает, кто она, как ее зовут, и вообще во всем мире для нее существуют только его бесстыжий шепот, который дословно повторят те слова, которые она и так никогда не сможет забыть. И его бесстыжие пальцы.
Но и их ее лишают. Стон разочарования, почти крик. Торопливая дорожка быстрых голодных поцелуев от запрокинутой шеи по груди, по животу — вниз. И тут она вздрагивает.
— Что ты делаешь?
— Я тебя целую.
И во всем мире остаются только его ласковые умелые губы и жадный наглый язык между ее ног.
Мир этот просуществовал недолго, он исчез, взорвался во вспышке бурного оргазма, который не шел ни в какое сравнение с тем, что не так давно организовывала Инга себе сама. А потом весь новый мир вошел в нее.
С громким стоном она притянула Павла к себе, прижимая плотнее, чтобы ближе, ближе, еще ближе, еще плотнее.
Он что-то спросил, но Инга лишь мотнула головой. Слышать и говорить она не могла. Она хотела только одного — чтобы он двигался, двигался, двигался.
И как же раньше она жила без этого ошеломительного, ослепительного чувства полноты жизни?! Наполненности им?!
После она не могла его отпустить, и его горячая тяжесть теперь казалось самым чудесным, что только бывает в жизни. Но Павел этого мнения не разделял, после его настойчивых уговоров они устроились на узкой кровати на боку, лицом друг к другу.
Удивительно, но никакого чувства неловкости Инга не испытывала. Словно в этих ошеломительных оргазмах она переродилась, и вышла какая-то новая Инга. И она смело смотрела в глаза мужчине, которые лежал, обнаженный рядом. А он смотрел на нее серьезно и мягко. А потом взгляд его переместился куда-то Инге за спину и вверх.
— Так, я начинаю ревновать, — ошарашил он Ингу. Она так резко повернулась, что только рука Павла, подхватившая ее за поясницу, удержала девушку от падения. А Инге ничего не оставалось, кроме как повернуться обратно и уткнуться лицом ему в грудь. Только она обрадовалась, что чувства неловкости нет — и вот вам, пожалуйста.
То, на что так среагировал Павел, была мягкая игрушка. Огромный квадратный желтый Спанджбоб, убранный на шкаф. Все мягкие игрушки Инга отдала Лерке, но огромную губку дети забраковали — они ее почему-то боялись. Это и не удивительно — у современных детей другие мультики и другие любимые герои. А эту Инга так и не выбросила.
— Так это что, получается, он все время за нами наблюдал? — тоном оскорбленной невинности продолжил ее добивать Паша. — Я всегда знал, что этот квадратный — тайный вуайерист.
Инга не выдержала — и рассмеялась прямо ему в грудь. Конечно, у нее дурацкая неуютная квартира, а в ее спальне — узкая подростковая кровать и полно вещей, которые давно пора бы выкинуть. Но, похоже, Павлу на это, в общем-то, плевать.
— Инга, — его рука двигается вдоль ее обнаженной спины. Вслед за ней ползет вверх одеяло, укрывая. — Ответь мне на один вопрос…
— Между мной и желтым никогда ничего не было! — пытается отшутиться она. Потому что что-то в его тоне заставляется насторожиться.
— Я рад, — тихо отвечает Павел. — Но спросить хотел не об этом.
— А о чем?
— Скажи мне, Инга, — он крепче прижимает ее к себе. — Почему?
— Почему — что?
— Ты знаешь — что.
Она не знает. Почему — что? Почему она разделась в его кабинете? Почему заставила его мастурбировать? Что из всех тех многочисленных «почему», что сопровождают все их отношения, и на которые у нее нет ответа, его интересует?
Павел приподнялся на локте. И ей пришлось смотреть ему в лицо.
— Ты красивая, у тебя обалденное тело. Ты очень… — палец его скользнул по ее плечу. — Очень чувственная. Почему у тебя никого не было, Инга?
Из всех вопросов Мороз задал самый неудобный! Самый… самый… ну зачем тебе это знать?!
— Я дала обет безбрачия.
— Так ты еще и клятвопреступница, — хмыкнул Павел. — Какая прелесть. А если серьезно? — его палец все так же неспешно путешествовал по ее плечу. И думалось от этого не очень хорошо. — Ведь есть причина, я уверен.
Единственная причина, которую она могла сказать — что просто было не с кем. И не хотелось. Но это… это же несерьезно.
— Просто в возрасте тринадцати лет я влюбилась в одного мальчика. И пообещала, что буду принадлежать только ему.
— Правда?
— Правда, — Инга тоже принялась водить пальцем по его плечу. — Это было во время зимней смены в «Артеке». Первая любовь и все такое. Он подарил мне самый красивый камень на всем побережье. А я ему насыпала целую пригоршню камней за шиворот. Вот такие высокие отношения. Но! Мы даже разок поцеловались. И, по-моему, когда он меня, после того как получил камней за шиворот, догнал и мы упали на гальку — по-моему, он пытался меня полапать. Ну, знаешь, как мальчики лапают девочек? И хочется, и страшно. А еще мы вели такие… понимаешь… очень завуалированные разговоры про ЭТО. Он пообещал, что вырастет и женится на мне. А я — что буду только его. Но к тридцати годам я решила, что он меня все-таки обманул. Вот какой подлец, представляешь? — немного деланно рассмеялась Инга и решилась посмотреть в глаза. Такого взгляда у Павла она не видела никогда. А следующая фраза просто вышибла у нее опору из-под ног.
— Тебя же звали Инна, а не Инга.
За свое дальнейшее поведение Инге было потом очень стыдно. Но факт остается фактом. Она взвизгнула, в одну секунду намотала на себя все одеяло и отползла от Павла на дальний край кровати.
Этого не может быть. Этого не может быть, потому что это невозможно в принципе. Но она смотрела в его светлые прозрачные глаза в обрамлении темных ресниц — и яркое, острое до боли воспоминание пронзило голову. Она уже когда-то смотрела в эти глаза.
— Павка… — едва слышно прошептала Инга. — Павка Мороз, это ты?!
Он молчал, но ответ был Инге уже не нужен. Она вспомнила.
Одним из последствий того страшного пожара стала частичная амнезия. Например, Инга забыла таблицу умножения. У нее начисто вылетел из головы французский, а английский почему-то нет. И еще она забыла имя и фамилию того мальчика из зимней смены в «Артеке». Они с ним обменялись телефонами и адресами, но толку? Все сгорело. Инга потом упрашивала родителей, чтобы они позвонили в лагерь, разузнали, сделали запрос. Но родители отмахнулись. У них тогда было много других дел и проблем, которые надо решать. Да и о чем узнавать? Помогите найти мальчика? У него черные волосы, голубые глаза и ему примерно пятнадцать лет. Смешно.
Инге было не смешно. Оставалась последняя надежда — что он сам напишет, позвонит — ведь адрес у них остался тот же, и номер телефона. Но он не позвонил и не написал. И, пострадав положенное время, Инга благополучно все забыла.
Только вот, оказывается, нет. И она не забыла. И он… появился.
Инга ничего не могла с собой поделать — смотрела на него с… почти с ужасом. Патрик Морская Звезда, с которым она познакомилась в Сети, Павел Валерьевич Мороз, ее босс, а теперь третья ипостась — ее первая любовь Павка из зимней смены в «Артеке».
Это невозможно. И, тем не менее — вот он, здесь. И смотрит на нее такими знакомыми глазами в обрамлении черных ресниц. Как она могла не узнать эти глаза?!
— Я… — прокашлялась. — Я тогда терпеть не могла свое имя. И всем, кто меня не знал, представлялась Инной.
— Тебе и фамилия твоя не нравилась, — тихо отозвался Павел. — Ты мне ее не хотела говорить. Но пообещала, что в конце смены скажешь. А я поверил и не стал узнавать. Нормальная же у тебя фамилия.
— Мне она казалась тогда дурацкой, — хмыкнула Инга. — А ты… ты уехал до конца смены. Куда ты делся, Паш?
— Домой… домой надо было вернуться, — как-то отрешенно ответил он. Словно был еще там, в далеком прошлом.
— Срочно?
— Срочно.
— Расскажешь?
Он как-то странно мотнул головой — то ли да, то ли нет. А Инга вдруг поняла, что он точно так же потрясен открывшейся правдой. А еще — что там что-то важное, в причине его отъезда — она просто почувствовала это. Но он, как обычно, сыграл на опережение.
— Неужели мое имя ничего тебе не напомнило? — Паша повернул голову и посмотрел ей прямо в глаза. А она только теперь вспомнила, что когда-то в них тонула.
— Я забыла.
— Обиделась, что уехал?
— Амнезия.
— Как?! — он мгновенно оказался рядом. — Как это случилось?
И Инга рассказала. Во время рассказа почему-то потекли слезы, а потом она и вовсе разревелась. Ревела и рассказывала — про пожар, про смерть отца, про секту, про болезнь и уход матери. Даже про Горовацкого и Поволяева зачем-то рассказала. Слова, как и слезы — было не остановить. А Пашка сидел, обнимал ее, гладил по голове и что-то время от времени шептал ласковое.
И вот теперь, именно теперь все встало на свои места. Будто нашелся последний, но очень важный элемент паззла. Инга прерывисто вздохнула и вытерла остатки слез о его плечо.
— Павка, пообещай мне кое-что?
— Мы не остановимся.
Переход от слез к смеху был резким. Но она уже нарыдалась — и теперь хихикнула.
— Я не про то! Пообещай мне… — стала вдруг серьезной. — Пообещай, что расскажешь. Почему уехал.
— Обещаю. Но не сегодня. Сегодня… — он мягко опустил ее на сбитую постель. — Сегодня я хочу тебя целовать. И не останавливаться.
***
Проснулся он, разумеется, первым. Его сова спала. Чудо, как они умудрились проспать здесь всю ночь вдвоем. И не упал никто.
Инга не пошевелилась, когда он сел. Павел какое-то время смотрел на ее лицо. Она изменилась, очень сильно изменилась. Но как он не узнал эти темные, очень сильно загнутые ресницы? Они же его так завораживали тогда.
Надо же. Та самая девочка. Только теперь Ин-га.
Павел натянул белье, джинсы и пошел на балкон. Подышать свежим воздухом и привести мысли в порядок.
Вид у нее с балкона шикарный, его ничто не закрывает, прямо на реку. Яуза блестит в лучах солнца. Зябко, но одеваться не хочется. Хочется остыть, подумать.
Подумать Павлу не дали. Потянуло табачным дымом, и с соседнего балкона выглянула круглая, как футбольный мяч, голова.
— Утречка. А где Инга?
— Спит, — ответил Павел. Ему почему-то хотелось рассмеяться под этим настороженным взглядом.
— А ты кто?
— А я ее мужик. Павел.
— А я сосед. Андрей, — ему протянули через перила руку, и Павел ее пожал. — День сегодня, похоже, хороший будет.
— Похоже, — поддержал Паша великосветскую беседу.
— «Бентли» твой? — сосед махнул рукой вниз.
— Мой.
— У нас тут район, конечно, спокойный, — тон у Андрея сменился, и теперь он был сама любезность. — Но лучше все же на охраняемую парковку такую тачку загонять. Вон там, видишь, — еще раз махнул рукой. — Это нормальная парковка.
— Понял, спасибо. — Павел снова протянул руку для прощания. — Пошел я завтракать.
— Ага, давай я тоже.
Павел прикрыл за собой балконную дверь, ругнулся, зацепив кресло. Подумать ему, конечно, не дали. Но главный вывод он неожиданно озвучил вслух. С девушкой, которая сейчас безмятежно сопит на узкой разворошенной постели, он теперь связан. Неразрывно. И несет за нее ответственность.
И Паша Мороз, непонятно чему улыбаясь, пошел на кухню ставить чайник и искать себе пропитание. Проголодался зверски.