Глава 13. Сильный мороз
— Сильный мороз, Сэм, — заметил мистер Пиквик.
— Славная погода для тех, кто тепло укутан, как сказал самому себе полярный медведь, скользя по льду, — отозвался мистер Уэллер.
— Погоди-погоди, — Лика отставила бокал с сельдерейным фрешем и внимательно уставилась на Павла. — Давай-ка, я уточню, правильно ли тебя поняла.
— Уточняй, — согласно кивнул Павел. В его бокале содержимое чуть симпатичнее — фреш морковный с яблоком. По крайней мере, цвет яркий и на вкус терпимо. Но в баре в фитнес-клубе текилы не допросишься. Не поймут.
— Ты хочешь… — Лика втянула в себя через соломинку немного омерзительной зеленой жижи, — чтобы я изобразила твою пассию.
— Скорее, чтобы нас можно было заподозрить в связи, но без каких-либо обличительных фактов.
— Понимаю, — хмыкнула Лика. — Женщине много не надо, ей покажи смазливую мордашку рядом с мужем, остальное она досочинит сама, включая, сколько времени у вас роман, где вы встречаетесь и в каких позах занимаетесь сексом. Верно?
— Верно, — кивнул Паша. Он слега нервничал, идея Ракитянского казалась ему спорной. Но зато Лика, похоже, наслаждалась разговором.
— И ты за это сбираешь мне заплатить… — тут Лика наклонилась к нему и шепотом назвала сумму. — Так? Ты нули не перепутал?
— Не перепутал, — Паша вдруг понял, что перестал нервничать. И сейчас начнет улыбаться. — Именно столько. Но уточню и я. У моей жены весьма… сложный характер. И с нее станется устроить какие-то разборки. С тобой. Поскольку ты выступаешь в роли прикрытия, и именно за это я тебе и плачу.
— Да бога же ради! — Лика подняла согнутую в локте руку, повернула голову и чмокнула свой выпуклый бицепс. — Я ж никогда не против хорошей потасовки. Так что… Золотой ты мой! Брильянтовый! Бери меня, я вся твоя!
На них покосился бармен, но они уже хохотали.
А потом Лика сделала несколько парных селфи и шлепком по заднице отправила Пашу в зал. Если честно, сейчас ему было совсем не до фитнеса, но не спорить же с девушкой, которая собирается принять по твоей просьбе удар на себя.
***
Инги хватило на два дня. Через эти два дня она поняла, что сойдет с ума. Что так жить невозможно. Еще несколько дней назад он — растрепанный, со вспухшими губами, жадно и бесстыдно целовал и ласкал ее на узкой постели. Был так близко. Был таким близким. Ближе просто не бывает.
А потом — мы не должны видеться какое-то время.
Так нельзя. Так невозможно. И ей плевать на последствия. Увидеть. Обнять. Пусть прогонит так, глядя в глаза.
И спустя десять минут черная «бэха» мчала Ингу по вечерней столице.
***
Инга: Выйди, встреть меня. Я в холле.
Павел: В каком холле?!
Инга: В холле гостиницы.
Он не стлал ничего писать — толку? Выругался сквозь зубы, натянул кофту от спортивного костюма и пошел встречать. Упрямство надо измерять в Ингах Дубининых!
А когда увидел ее в холле — джинсы, кожаная куртка и растрепанные темные волосы — едва удержал в себе желание подбежать и обнять. И на руках унести в номер, спрятать. Но не позволил себе взять даже за руку. Подошел и кивнул коротко.
— Пойдем.
Пока шли, Паша взял свои желания под контроль. Он не мальчик. У него сейчас очень непростой период в жизни. Подставлять Ингу под удар нельзя. И нужно ее оградить, даже если сама она ведет себя, как ребенок. Может, он недостаточно ясно ей все объяснил? Но погружать Ингу во всю глубину собственных проблем Павел не хотел. Да, гордость, наверное. Кому хочется признаваться в том, что с трудом отбивается от жены, с которой разводится. Не красит это.
Но все же, как только они оказались в номере, постарался как можно более точно донести до Инги мысль о том, что она не права, придя сюда. Помог ей снять куртку, предложил сесть в кресло, а сам говорил, говорил, говорил. Кажется, убедительно говорил. Сам себе Павел верил. А Инга молча смотрела на него, так и не сев в кресло. Слушала. Но больше — смотрела. Она впервые видела его в спортивных серых штанах и футболке.
— Я забочусь о твоем благополучии и спокойствии, ты понимаешь? — повторил, раз, наверное, в десятый. И тут Инга ответила.
— Понимаю, но я уже все равно здесь. Ты же меня не выгонишь?
И в этих нескольких словах, в голосе, во взгляде, в положении засунутых в карман джинсов рук засквозило такое отчаяние… что Паша забыл на хрен про все свое благоразумие. И вот он уже прижимает ее к себе, утыкается лицом в мягкие волосы, гладит ладонями тонкую спину и чувствует, как ему в грудь упираются ее небольшие упругие груди.
Да будь оно проклято все… Как же он соскучиться успел…
— Как я могу тебя выгнать, Инга…
Она поднимает к нему лицо.
— Тогда расскажи.
— Что? — неужели всего, что он рассказал, недостаточно?
— Расскажи, почему ты уехал тогда до конца смены.
Он смотрел на нее растерянно. А Инга прошла и села в кресло. То самое, в котором он… Так, нет, об этом сейчас не думать!
— Это так важно именно сейчас? Это же было черт знает как давно.
— Да. Очень.
Какое-то время они молча смотрели друг на друга — он, стоя на ковре посреди комнаты, она в белом велюровом кресле. Да, определенно упрямство надо измерять в Ингах Дубининых.
— Хорошо, — Павел прошел к бару, достал бутылку виски и пару бокалов, налил в них примерно по трети и протянул один Инге.
— Это чай? — она покачала темно-коричневую жидкость.
— Почти.
Инга понюхала содержимое стакана, поморщилась.
— Могу заказать тебе настоящий чай, — предложил Павел.
Инга покачала головой.
— Не хочу, чтобы кто-то сюда приходил. А я за рулем… — покрутила бокал задумчиво. А потом одним духом ополовинила его. Поморщилась, подышала часто носом. — Все, теперь не за рулем. Рассказывай.
Свою порцию анестезии Павел выпил полностью. И вернулся мыслями в прошлое. Которое так старательно старался не вспоминать.
***
Внешностью Павел пошел в мать, а характером — в отца. Отец, слесарь-киповец с золотыми руками был на прекрасном счету на заводе, ценим руководством и не обижен материальными благами. Но, помимо технического образования и золотых рук, у Валерия Мороза имелась еще и хозяйственная сметка. Умел он устроиться в жизни. И сумел вовремя сориентироваться и урвать от жизни жирный кусок в тот переломный момент, в который в большой стране когда-то народное общее государственное начало вдруг резко становиться частным.
Пашка помнил времена, когда они были обыкновенной семьей, жили в двухкомнатной хрущевке-трамвайчике. А потом — словно по мановению волшебной палочки все изменилось. И появились деньги, большие деньги. Был отстроен загородный дом. Мать ушла из ателье, где работала, и принялась обустраивать новое жилье. Пашка получил все, о чем он раньше мог только мечтать. Первый компьютер, собственная огромная комната и собственный персональный спортзал. Наконец-то стало возможным завести собаку, как давно просил. Первые поездки за границу с родителями. Новая модная гимназия.
Паша воспринимал поначалу это как какое-то чудо, потом привык. Быстро привык к жизни мальчика из богатой семьи. К машине, которая отвозит в школу. К ощущению себя человеком высшего сорта. Так прошло семь лет его жизни. А потом все мгновенно рухнуло.
Павлу было трудно понять, что стало причиной — в конце концов, он был всего лишь подростком, который ловил кайф от жизни и не стремился вдаваться во взрослые дела. Кому отец перешел дорогу, с кем и что не поделил, кому помешал или не уступил дорогу — Паша не узнает никогда. А может быть, для роли полукриминального нувориша — нового русского — у Валерия Мороза было слишком много порядочности. Правду узнать теперь попросту невозможно. Следствие замяли, тогда таких расстрелов и поджогов было столько, что никого не удивить, хотя эпоха криминального беспредела уже все же шла на убыль.
Павел редко вспоминал то, что случилось, когда он экстренно вернулся из «Артека». Закрыл, спрятал, похоронил те воспоминания. Но эта была та точка, с которой его жизнь пошла совсем по другому пути. И какие-то вещи он тогда четко понял.
Понял, что ему крупно повезло в жизни. Не раз повезло. И даже не два.
По какому-то капризу памяти в голове прочно осела фраза из протокола судмедэкспертов, которую он каким-то непонятным образом услышал — наверное, от кого-то из взрослых: «причина смерти — огнестрельное ранение». Это значило, что их сначала убили, а потом только подожгли дом. Значит, они не сгорели заживо — его родители. Повезло.
Повезло, что он сам в это время был в другом месте. Павел не испытывал ни малейших иллюзий — окажись он тогда не в «Артеке», а дома — в загородном коттедже нашли бы не три, а четыре обгорелых трупа — три человеческих и один — собачий. Повезло.
Повезло, что в детский дом он попал, когда ему было уже пятнадцать. Уже что-то о жизни узнавший, понявший и резко вдруг повзрослевший. Родственников у Павла, как оказалось, не оказалось. Родня матери — она там, на территории когда-то бывшей союзной республики, а теперь это другое государство. Из родни отца — его сестра, Пашина тетка. «Тебе там лучше будет, Паша, — она говорила, не глядя ему в глаза. — Государство у нас богатое, вырастит тебя. Воспитают, человеком сделают». Тетка испугалась, — Паша это тогда отчетливо понял. Правда, став взрослым, он так и не смог понять, было ли там чего бояться. Неужели он, пятнадцатилетний сирота, мог представлять какой-то интерес для тех, кто убил его родителей, неужели его могли подозревать в мести? Вот Паша себя не подозревал, он с детства реально смотрел на вещи. Как бы то ни было, в пятнадцать лет его приняла в себя государственная воспитательная система. И не смогла сломать. Как раз потому, что было уже пятнадцать. И Павел смог дать отпор, постоять за себя, не позволить системе опустить на дно домашнего мальчика Пашу. Хватило сил — и моральных, и физических. Повезло.
И повезло, что он пацаном родился, а не девчонкой. Девчонку б сожрали. Что происходит с девочками в детском доме, Паша насмотрелся. Так, что забыть потом долго не мог. И групповые потрахушки, и аборты каждый месяц.
А он в учебу ударился. Отчетливо понимая, что это его единственный шанс вырваться оттуда, куда он попал. А такое слово Паша себе дал в первую же ночь в детском доме.
Поскольку учебного рвения среди большинства воспитанников не наблюдалось, Паша быстро стал любимцем педагогов. По крайней мере, тех, в ком осталось еще что-то человеческое. Особенно Павел был благодарен учительнице физики, Наталье Михайловне, которая смогла вложить в Пашину голову основы своего крайне непростого предмета. Именно по ее советам и даже настоянию Паша и поступил в физтех, воспользовавшись своими социальными льготами.
Однако льготы не помогли в обучении. Физтех был Паше реально не по мозгам — ну, или по мозгам, но с громадным скрипом. Но тут помогли таланты, унаследованные Павлом от отца. Те самые: хозяйственная сметка и организаторские способности. Он жил в общежитии в одной комнате с двумя очень умными ребятами — и бессменно был дежурным по комнате, драил полы, готовил еду и даже стирал белье. А ему за это делали лабы и курсовые. Он же был и бессменным старостой группы — и это тоже помогало держаться на плаву. Не завалил ни одной сессии, лишь в один семестр остался без стипендии — хотя сколько той стипендии, но и то деньги. Потом начал подрабатывать, и даже по специальности. И как-то жизнь стала выправляться, и Паша ощутил уверенность, что вот так, шаг за шагом, но он выберется, выбьется снова в люди, наверх, с того дна, куда его скинула чья-то злая воля.
А потом в его жизни появилась Алена.
Познакомились они на студенческой вечеринке. В то время Паша был еще достаточно наивен во многих вопросах. И не понимал, что джинсы на девушке — не просто джинсы, а от Гуччи. И камушки в сережках и колечках — не просто блестят, а бриллианты. Откуда ему было все это знать? Для него это была просто симпатичная девчонка, которая на него запала. Цену своей внешности Паша понял еще подростком, и пользовался этим напропалую. Не в меркантильном смысле, конечно. Но дать насытиться молодому здоровому либидо без лишних проблем и усилий — почему бы и нет?
С Аленой у них случилось в первый же вечер. И какое-то время продолжалось. А потом Алена сказала, что ей надоели встречи по полчаса, на которые Пашка договаривался со своими соседями по комнате. И предложила другой вариант.
Вот тогда Пашка начал понимать, что девочка Алена не так проста. Потому что они сели в машину — ее машину! И поехали в квартиру — ее квартиру! Пусть однокомнатная студия, но прекрасно отделанная и на Пресненском валу. Но Паша решил, что это неважно. В конце концов, если тебе есть, с кем удовлетворять сексуальный аппетит, и при этом взамен от тебя ничего не просят — то это вполне нормальный вариант. Алена и в самом деле ничего от Павла не требовала — ну, в том смысле, чего хотят девушки от молодых людей вне постели. Ни походов кино, ни посиделок в кафе, ни знаков внимания в виде цветов и подарков. У Паши все равно не было на это денег. Зато он честно отрабатывал в постели, и Алена был им очень довольна. В общем, их все устраивало обоих. До того прекрасного дня, когда их застукал Аленин отец.
Застукал как в дурацком анекдоте, со спущенными штанами. Именно в тот момент, когда они оба так завелись и уже не слышали ни щелкнувшего замка двери, ни шагов. И среагировали только на громкий кашель. На Алене в этот момент были лишь трусики, на Пашке — трусы и спущенные до колен джинсы. Картина, общем, маслом. Вазелиновым.
Покашливание сменилось ором — как только Паша и Алена отлипли друг от друга. На Павла солидный мужик в прекрасном сером костюме и с багровым от гнева лицом не обращал внимания, словно его и нет в комнате. И Пашка воспользовался этим — стал спешно одеваться. А Аленин отец орал на свою дочь. Орал громко, грубо, с переходом на мат. Припоминая автомобильные штрафы, бесконтрольные траты денег, приводы в полицию и двукратное отчисление из ВУЗа.
Ничего себе его Аленка поотжигала…
А Аленка сначала пыталась что-то ответить, потом молчала, а потом по ее лицу потекли слезы. Она так и не оделась полностью, в отличие от Паши, так и стояла перед орущим отцом, в футболке и трусиках. И плакала.
Паша не выдержал. Шагнул вперед, закрывая собой Алену.
— Прекратите орать на мою девушку.
На него наконец-то обратили внимание.
— Вон пшел.
Мальчика с детдомовской закалкой этим презрением сквозь зубы не напугать. Паша нащупал рукой ладонь Алены и сжал. И сказал негромко ей, прижимающейся сзади к нему:
— Давай, одевайся, и пойдем.
Алена принялась спешно исполнять его слова. А ее отец посмотрел на Пашу уже более пристально.
— Что, думаешь, приручил девчонку? А потом и до денег доберешься? До МОИХ денег?
Паша решительно не понимал, о чем ему говорит этот грубый и неприятный человек. И разговаривать с ним у Паши не было ни малейшего желания.
— Деньги свои в жопу себе засуньте.
На Пашу смотрели теперь совсем уже пристально. А потом дядька неожиданно расхохотался.
— Аленка, ты где такого грубияна нашла?
— Я еще и драчун, — мрачно предупредил Павел.
— А еще непуганный идиот, — непонятно хмыкнул мужик. Перевел взгляд на одевшуюся дочь. — Ладно, у меня еще дела. Да и вы тут… можете… закончить. Алена, вечером чтобы была дома. Кончилось твое вольное житье — отдашь ключи от квартиры и машины, и под домашний арест!
Он и в самом деле ушел. И тут у Аленки началась истерика. Первая на его памяти, но Паша тогда об этом, разумеется, не знал — что этого добра в его жизни будет еще много. А тогда он сидел, обнимал, гладил по светловолосой голове и слушал сквозь всхлипывания. Про то, что матери она не нужна. Что отец строгий — тогда-то Павел и узнал, что Аленин папа — бывший военный. Про свои подростковые годы — как отец выкидывал в мусорное ведро ее косметику и бижутерию, и состригал, зажив рукой, ногти с маникюром, как смывал, так же зажав, макияж с лица. Не по уставу потому что.
Право одеваться и выглядеть так, как ей нравится, Алена отвоевала, только окончив школу и поступив — с помощью папиных денег — в ВУЗ. Отец решил, что дочь теперь взрослая, отпустил вожжи. А дочь сорвалась с резьбы…
Аленку Павлу было и жалко. И одновременно как-то… Ему хотелось ее встряхнуть и наорать: «Дура, что ты делаешь со своей жизнью?! Ты знаешь, как призрачно это благополучие, как все может рухнуть в один миг?! Не просирай свою жизнь, вкладывайся в себя, учись, получай образование!». Но ничего этого он не сказал, воспитывать Алену — это обязанность ее отца. А он лишь обнимал и ждал, когда она успокоится.
Успокоилась. Привела себя в порядок. И они вышли из квартиры и разошлись каждый в своем направлении: Алена села в машину и отправилась в отчий дом под домашний арест, а Паша — к себе в общагу. Он был уверен, что на этом его встречи с Аленой и прекратятся. И даже как-то не слишком грустил по этому поводу — все же Алена странная, да и разные они очень.
Но спустя две недели Алена позвонила. И пригласила в гости. В дом отца. На воскресный, мать его, обед!
Вот тогда Паша многое узнал. Точнее, начал узнавать. Про дом на Рублевке. Про то, что Смирнов Сергей Антонович — владелец «Т-Телеком». А Пашка, между прочим, в их салоне уже два месяца на полставки работает… Ни хрена себе поворотик…
В общем, мысли отказаться от приглашения Пашу даже не посетили. Зато посетили другие мысли — зачем?! И что надеть?
Собирали его несколькими комнатами. Пашка перемерил пять костюмов, все они, как назло, на тонкой долговязой Пашиной фигуре сидели как на вешалке. И махнул рукой. Лучше свое, пусть и не в костюме. Кроссовки вот новые купил, в дискаунтере «Адидаса», с первой зарплаты. Джинсы и футболка чистые и без дырок. И даже сходил постригся. Ну и все.
В воскресенье его забрала черная машина. Черный «мерседес» забрал его от общаги физтеха. И повез на Рублевку.
Паша себе прямо цель тогда поставил — ничему не удивляться. Получилось с переменным успехом. Уровень достатка семьи Алены не шел ни в какое сравнение с его. Москва — это Москва, а провинция — это провинция. Но Паша изо всех сил делал невозмутимый вид. Хотя уже начал опасаться, что не справится с обедом — вдруг там каких-нибудь устриц подадут или других хитрожопых осьминогов.
Обошлось. Видимо, подполковник в отставке Смирнов Сергей Антонович осьминогов тоже не жаловал. И была на столе вполне нормальная еда: очень вкусный борщ и рыбные котлеты с овощным салатом. И чай с пирогом. «Хоть поем нормально», — решил про себя Пашка. И поел. Но кроме вкусного обеда его ждал допрос.
Трудно было узнать в спокойном мужчине в простой одежде — джинсах и джемпере — того багроволицего в костюме, который орал на свою дочь две недели назад. Аленку тоже не узнать было — почти без макияжа, с вольно заплетенной косой и в платье. Ей так шло, между прочим. В общем, Паша ел, не чавкал, спрашивали — отвечал. Про учебу и про работу, все честно, в том числе и про то, что в отличниках не числится, и что работает собственно на Смирнова — в салоне «Т-Телеком». Тот и бровью не повел. Такое впечатление, что все это он уже знал.
А потом услал Алену заваривать чай и не слишком там с этим делом торопиться. А сам похлопал по ближайшему к себе стулу — а до этого Павел сидел напротив. Паша послушно пересел.
Смирнов долго сверлил его изучающим взглядом. Паша думал о том, с чем будет пирог к чаю.
— Сирота, значит?
Пашка тут же забыл про пирог. Внутри стало холодно. Пусто и холодно.
— Вы же узнали все сами. Зачем спрашиваете?
Он смотрел в глаза отставному подполковнику и владельцу сотовой компании. Смотрел и не испытывал ни страха, ни пиетета, ни-че-го. Когда ты потерял родителей и дом, бояться ты уже разучился.
— Узнал, — Смирнов первым отвел взгляд. — Биография у тебя, парень… богатая.
Внутри было по-прежнему холодно и пусто, говорить о своей биографии Паше совершенно не хотелось. Он поднял выше подбородок, скривил губы и сквозь зубы процедил.
— Богатая, да. Берите, пользуйтесь таким богатством, я не жадный.
Тогда Паша не знал, что эти слова окажутся пророческими.
***
Сколько бы потом не возвращался Павел в то время, к тем событиям — а делал он это не очень охотно, но иногда все же бывало, потому что понять хотел — ни разу он не смог найти, нащупать ту точку, где он сказал «да». Или мог бы сказать «нет». Казалось, что с того момента, как Алена положила ему руку на бедро, он скользнул в маслом смазанную колею. И покатился по ней, без шансов выбраться. Все случалось само собой, без его видимого участия. Судьба словно не спрашивала его мнения, а просто тащила. И спустя полтора года после того воскресного обеда Паша обнаружил себя, одетого в прекрасно сидящий костюм, в белом торжественном гулком зале, надевающим кольцо Алене на палец.
А ему было грех жаловаться. Детдомовский мальчик, живший впроголодь студент физтеха вдруг оказался вознесенным на вершину. Ну, или, по крайней мере, оказался где-то в середине лестницы, ведущей туда. От стремительности этого взлета немного кружилась голова, но Паша крепко стоял на ногах. И только спустя годы он понял, что мифы, обитающие в старых книгах, по-прежнему живут среди нас. И право первородства все так же продается за чечевицу.
***
Плакать Паша не умел. И плакал в последний раз, наверное, в совсем детском возрасте. Может, когда коленку разбивал или что-то такое. И уж конечно не плакал, когда вернулся к пепелищу с той далекой зимней смены в «Артеке».
Сейчас за него плакала она, та девочка, в которую он когда-то давно и, казалось, забыто влюбился первой и острой любовью. Инга сидела на мягком белом ковре, у его кресла, уткнувшись в его колени, и плакала. Оплакивала его, того мальчишку, выплакивала его горе, так, как он не мог. Паша смотрел на ее темную макушку, на вздрагивающие под белой футболкой плечи — и не мог. Ничего сказать не мог. И даже руки сейчас поднять не мог. Он просто ждал. Когда проплачется Инга. Когда у самого уйдет тугой горячий ком из горла.
За него плакали. Плакали так, как он не мог. Оплакивали его, его родителей и умную преданную доберманиху Робби. Никто и никогда не делал для Пашки Мороза большего. Это что-то такое… как-то называется… какое-то же есть для этого слово….
Инга напоследок вытерла лицо о его штаны. Весь серый трикотаж был теперь в темных пятнах от слез. Она подняла к нему лицо. Не стесняясь. Чего им теперь стесняться, действительно?
— Давай, выпьем еще чаю?
Паша кивнул. Как раз то, что нужно. Чтобы, наконец, проглотить этот так и застрявший в горле ком. Протянул Инге руку, помогая встать. И они еще немного постояли, обнявшись. Тихо и как-то… Пашу не оставляло ощущение, что что-то происходит с ними, вокруг них, что стоит только прищурится, приглядеться — и ты разглядишь это, то, что происходит, будто оно в воздухе витает. И слово даже есть… какое же это слово…
Он разжал руки и пошел за чаем. Чай нынче разливают в зеленое стекло по ноль пять.
Они молча отсалютовали друг другу бокалами.
— За твоих, — тихо произнесла Инга.
— За твоих, — так же тихо отозвался Павел.
В этот раз Инга выпила, не поморщившись. Звякнул о столик пустой хайбол. Женские губы коснулись мужских. Поцелуй со вкусом слез и виски. Этот вкус как-то называется… есть какое-то слово… Он же его знает… когда-то знал… Но так и не вспомнил. Не успел. Пашу опрокинули на широкую постель.
— Что ты делаешь, Инга?
— Я тебя целую.
***
Целовать хотелось просто смертельно. Всего его. Начиная от границы роста волос на лбу — и дальше, ниже, всего-всего. Густые брови, острые скулы, прямой ровный нос. Увернуться от настойчивых губ. Потом, милый мой, потом, мы будем целоваться потом. Сейчас я буду целовать тебя. А ты будешь мне помогать.
Запрокинешь голову, поставляя шею. Дернешься от укуса. И хрипло выдохнешься: «Еще!». Но больше укусов не будет — я же тебя целую. По плечам и ключицам, прижаться щекой груди, послушать, как там оно, твое сердце? Грохочет.
Инга подняла голову от его груди. Он поднял запрокинутую голову. Бархатно-кофейные и игристо-льдистые встретились взглядами.
— Помнишь, что я тебе писала? Как я буду это делать?
Он кивнул, тяжело сглотнув.
— Тогда говори.
— Ты касаешься меня через белье… Да-а-а, вот так, так…. А потом снимаешь… Ахтыж-ш-ш-ш… А потом губами…. И языком по кругу… И…
Он замолчал. Замолчал и она. А потом в комнате зазвучали низкие тягучие стоны и бессвязный шепот. Мужская рука с красивыми длинными пальцами запуталась в мягких темных женских волосах, пальцы другой руки смяли в горсть ткань простыни. Напряглись линиями и прямоугольниками мышцы живота, когда по мужскому телу начали прокатываться волны наслаждения. Но финал он оставил за собой.
И вот на спине уже она.
— Помнишь, что я тебе писал? Как я буду это делать?
Она кивнула, глядя на него затуманенным взглядом.
— Тогда говори.
— Сначала ты гладишь меня прямо через белье. Да-а-а-а, вот так, так… А потом отодвигаешь в сторону. Ох-х-х, Пашшшшшшка…. Ты… Языком… А-а-а….
Она замолчала. Замолчал и он. В комнате зазвучали гортанные женские стоны. Тонкое женское тело послушно вздрагивало и изгибалось под приказами ласковых и умелых мужских губ и языка. Но все же к окончательному финалу они пришли вместе. Они уже были вместе, давно, неразделимо.
***
Нега. Это странное слово всплыло откуда-то из глубин памяти в пустой и гулкой голове. Оно лучше всего описывало то, что Павел сейчас испытывал. Полная нега во всем теле, и силы есть только в руках — чтобы прижимать к себе обнаженное женское тело. И все. И больше ничего не хочется.
Инга вздохнула, потерлась щекой о его грудь, плотнее переплела свои пальцы с его. И тут из-под слова «нега» всплыло другое. То самое слово, которое он искал и вспоминал последние полчаса.
Инга сонно вздохнула, защекотав кожу на его груди теплым воздухом.
— Ты спишь? — он коснулся ее волос. Внутри, в груди заныло так сладко и остро одновременно, что почти до головокружения.
— Почти, — неразборчиво отозвалась Инга. — Ты хотел что-то сказать?
— Ничего срочного, — его рука гладила мягкие гладкие волосы. — Ничего такого, что не могло бы подождать до утра, — он коснулся губами ее макушки. — Я тебя люблю.
Через несколько секунда темноволосая голова оторвалась от его груди.
— Ты?… Ты… Ты сказал…
— Я тебя люблю, — повторил Паша тем же тоном. Как долго он это понимал. И как стало необыкновенно хорошо, когда понял. — Я тебя люблю, Инга. Хотел бы тут же предложить тебе сразу же руку и сердце, но увы… Пока не могу.
Инга молчала. Только дыхание ее становилась все тяжелее. В полутьме номера это слышалось отчетливо.
— Ты прости меня… — он сжал плотнее пальцы сплетенных рук. Словно боялся, что она сбежит сейчас. Не отпустит. Никогда. — Я же обещал жениться на тебе.
— Паша… — у нее тихий-тихий голос. — Мы же были дети….
— Но ведь ты меня дождалась? А я вот… натворил глупостей. Но я все исправлю, обещаю. Ты только дождись меня, ладно? Когда я все это решу. А я решу. Ты тогда выйдешь за меня, Инга?
Она молчала. Теперь даже шум ее дыхания не нарушал тишину.
— Инга… — он сжал ее пальцы совсем сильно. — Пожалуйста… Я тебя очень прошу… Я не могу без тебя… Пожалуйста…
— Дурак! — всхлипнула она и ткнулась мокрым лицом в его грудь. — Какой же ты дурак, Павка…
— Это значит «да»? Дождешься? Выйдешь за меня?
— Ну я же тебе еще тогда пообещала…
Его долгий вздох облегчения — так звучит счастье. А потом Паша тихо-тихо прошептал ей на ухо:
— А ведь тебе не показалось…
— Что?
— Я тогда действительно тебя лапал.
— Бесстыжая морская звезда!
Тихий счастливый смех, девушка оказывается на спине, мужчина нависает над ней.
— Скажи мне.
— Я ничего не почувствовала, на мне были куртка и свитер!
— А сейчас? — его рука на ее груди. — Говори. Я держу твое сердце.
— Люблю тебя, Пашка. Ты не представляешь себе, как сильно люблю.
— Ну почему же, — медленно касаясь губами губ. — Очень отчетливо себе представляю…
А потом они лежали в темноте, шепча друг другу нежности и признания, потому что никаких секретов между ними не осталось.
Если вы бывали в подобной ситуации, то понимаете, о чем идет речь. А если нет… что же, будем надеяться, что вам еще повезет. А пока то, о чем шепчутся влюбленные, покажется вам сущим бредом.
И вообще, давайте оставим наших героев хотя бы ненадолго одних. Надо успеть хоть немного поспать. Ведь завтра им предстоит очень бодрое утро.