9

— Ну, Лиса, может, теперь расскажешь, с чего тебя так бомбануло? — поинтересовался Илья, лениво почесывая мне пятку.

Я лежала поперек кровати, положив ноги ему на живот, смотрела в потолок и думала, что жизнь, чтоб ее в гадючий глаз, не удалась. Нет, ну были в ней, конечно, светлые пятна, но в общем и в целом… В общем, дерьмо, товарищи.

Злость моя так и не прошла. Не помогли ни ушатанная в одни ворота бутылка Moet&Chandon, ни зажигательный секс. Просто снова стала вялой, как длинноногий комар-корамора. Бывает, ждешь грозу, а после нее легче дышать не становится. Все так же душно, только еще и влажно.

Я дотянулась до тумбочки, взяла недопитый бокал. Пузырьки выдохлись, шампанское успело согреться и стало мерзким на вкус. Замороженные виноградины, которые Илья накидал вместо льда, оттаяли и так же вяло болтались на дне. Раскусив одну ягоду, я поморщилась и поставила бокал обратно.

— Да так, Илюш. Всплыл один персонаж из прошлого.

— Отец Алексея?

Дворский был верен себе. Прекрасно знал, что мой сын хоть и числится по документам Алексеем, на самом деле Алекс. Не Алексей, не Алеша, ни, тем более, Леша. Я иногда, если сердилась, могла обозвать Лешим. Тем не менее, Илья упорно называл его полным именем.

— Мишка? Смеешься? С чего вдруг Мишке всплывать, он и так на плаву. Приедет вот в пятницу. Нет… первая любовь, чтоб ей…

— Пятый год тебя знаю, а загадок меньше не стало. Не женщина, а матрешка. Расскажешь?

— Да что там рассказывать? — я дернула плечом и подумала: а почему бы, собственно, и нет? — Мне шестнадцать было. Два года по нему умирала. На расстоянии. А потом мы встретились.

— Вы с ним переспали, и он слился?

— Слился — да. Но не переспали.

— Оригинально, — усмехнувшись, Илья обхватил двумя пальцами лодыжку. — А сейчас что?

— Не знаю. Ничего.

— И поэтому ты злишься, Лисинья. Да так, что готова уничтожить весь мир, — он приподнялся на локте и посмотрел на меня, слегка прищурившись. — Может, ничего и не прошло?

— Не знаю, — повторила я и закрыла глаза. — Может быть. Поэтому и злюсь. Потому что ехало оно мне болело. Больше не хочу.

Шампанское наконец догнало: закружилась голова. И вдруг стало как-то кристально ясно, что сегодня, сейчас мы с Ильей попрощаемся. У меня бывало такое: просыпалась за секунду до будильника, словно грядущее событие отправляло в прошлое свой энергетический отпечаток.

— Лис… Не так, наверно, я должен был тебе об этом сказать, но… В общем, я собираюсь жениться.

В ответ на мой хохот по его лицу пробежала странная смесь облегчения и разочарования.

— Дворский, — я сместила свободную ногу чуть ниже безопасной отметки, — меня, наверно, кто-то проклял. Второй раз мужик говорит о своей предстоящей женитьбе в постели. А я, вместо того чтобы с горя рвать волосы на жопе, думаю: слава богу. Надеюсь, у нее нет детей?

— Нет. Яна, прости за то, что все у нас так по-дурацки вышло. Понимаю, это моя вина…

— Перестань, Илья, — я села и посмотрела на него. — Жаль, конечно, что так сложилось, но все равно у нас ничего не получилось бы. Даже не будь Алекса. Мы с тобой не на одной волне, а только на сексе далеко не уедешь.

— Ты права. Но я тебя очень сильно любил. И когда ты сказала, что будем просто встречаться, согласился, лишь бы совсем не потерять. А потом этого стало слишком мало. Но… не знаю, что в тебе такого, Лиса, но ты из тех женщин, которых не забывают.

Да, мне об этом говорили. И даже не один раз. Какая-то в тебе, Яна, дьяволинка. Любить сложно, забыть невозможно. Вот только тот единственный, кто мне был нужен по-настоящему, очень даже прекрасно забыл.

— Спасибо тебе, Илюша…

Он рывком притянул меня к себе и впился в губы жадным, жестким поцелуем.

— Заткнись, Лисинья. Просто иди сюда…

Я казалась себе вырезанной из бумаги куколкой. Плоской, легкой — вот-вот подхватит ветром и унесет. Делала все, что нужно, все, как обычно: записывала интервью, правила тексты, отсматривала снятые материалы. Дома общалась с Алексом, тискала Бориса, готовила, убирала, болтала по телефону с Настей. Но все это было таким же… двухмерным. Как будто из жизни ушла вся ее глубина, объемность.

Дворский? Нет, дело было не в нем. Хотя, конечно, не без грусти — как бывает всегда, если позади остается целый пласт жизни.

«Может, ничего не прошло?» — спросил он.

Я знала, что не прошло. Это было как осколок, оставшийся в ране, где-то у самого сердца. Она затянулась и много лет не беспокоила. И вдруг потревоженный осколок опасно стронулся с места, а я замерла, чтобы не подтолкнуть его неосторожным движением.

Несколько раз ловила себя на том, что оцепенело смотрю в одну точку, а в голове сказочно пусто, ни единой мысли. Как будто внутренний компьютер сначала зависал, не в состоянии справиться с объемом информации, а потом уходил на перезагрузку. Но и после этого прояснения не наступало.

В пятницу днем позвонил Мишка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ — Привет, Янчик. Я прилетел. Как вы?

Отстраненно подумалось, что в его речи с каждым приездом все больше чувствуются англоязычные интонации.

— Привет, солнце, все нормально. Ты когда собираешься к нам, завтра или в воскресенье?

— Если не возражаешь, то завтра. В воскресенье у отца день рождения.

— Отлично, ждем.

Возвращаясь вечером домой, я застряла в пробке на Литейном. Четырнадцать лет назад рядом была частная клиника, где мне должны были сделать аборт. Я ездила этим маршрутом дважды в день пять раз в неделю, но никогда не вспоминала, а тут вдруг всплыло так четко, словно все случилось вчера.

Делать тест было страшно. Наверно, так люди оттягивают визит к онкологу. Пока не узнаешь диагноз, еще можно надеяться. Я тоже надеялась, что это всего лишь задержка. Но ладно день-два, а если неделя?

Две полоски, две полоски… Ты что, беременна? Нет, я бурундук, твою мать!

— И что ты собираешься делать? — взгляд бабы Светы из-под очков был похож на выстрел.

— Не знаю, — заскулила я, как побитый щенок. — Я не думала, что…

— Думать надо было раньше, — отрезала она. — Когда разрешила мужику залезть к тебе в п…у без резинки.

Я аж слюной поперхнулась. Это правда баба Света, музейный искусствовед?

— Для начала неплохо было бы поставить в известность папашу, тебе не кажется?

Меньше всего мне хотелось говорить об этом с Мишкой, но… наверно, она была права. Независимо от того, как он отреагирует. Дело осложнялось тем, что я даже фамилии его не знала. Только то, что играет в молодежке питерского СКА. В Инсбруке, проснувшись утром, мы скомканно попрощались и даже не обменялись телефонами. Это явно подразумевало, что продолжения не предвидится. Да я и не хотела: меня жрала совсем другая боль.

Узнать фамилию оказалось самым простым делом. Как и расписание домашних игр. Набравшись смелости, я поехала на стадион и нашла служебный выход. Рядом уже караулила стайка девчонок-фанаток, бросавших в мою сторону враждебные взгляды.

Мишка вышел, разговаривая с двумя парнями, заметил меня и остановился в недоумении. Но все же подошел.

— Яна? Каким ветром?

— Мы можем поговорить? — голос предательски дрогнул.

— Ну, говори.

— Я… беременна.

Он молчал долго. Так долго, что я внутренне двадцать раз успела умереть. И уже хотела развернуться и уйти. Ну что ж, сказала, а дальше…

— Что ты собираешься делать?

Надо было отдать ему должное, спрашивать, точно ли это его ребенок, Мишка не стал. Все-таки сообразил, что неуклюжая стеснительная девственница вряд ли сразу перепрыгнула в постель к кому-то еще.

— Я… не знаю, Миш. Просто подумала, ты должен знать.

— Хорошо, что сказала. Это моя вина. Я старше и… — он запнулся. Наверно, хотел сказать «опытнее», но понял, что прозвучало бы глупо. Какой уж тут опыт, если не подумал о предохранении. — Но ты же понимаешь, что о браке речи быть не может?

— Ну ясное дело, — мне хотелось провалиться сквозь землю: неужели решил, что пришла требовать этого?!

— Поэтому, Яна, выбор за тобой. Если аборт, дам денег на хорошую клинику. Если оставишь, буду помогать. Подумай и позвони мне, — он продиктовал свой телефон и коснулся моего плеча. — Все, извини, мне надо идти. Буду ждать звонка.

Вадим

Володино сравнение с протухшим моховиком не шло из головы. Иногда единственная меткая фраза значит больше, чем десятки и сотни слов. Перезревший моховик, выросший на болоте, действительно… такой себе. Рыхлый, дряблый, раскисший. Возьмешь — а он расползается в руках.

Вот только этого мне и не хватало — снова растечься склизкой медузой из-за бабы. Три года выбираться из ямы, почувствовать наконец под ногами твердую почву, чтобы тут же ухнуть с головой обратно? Да ни за что!

А рука уже тянулась к мыши — снова включить запись. Другие передачи — там Яна была… профи. Мимика, интонации, отточенные жесты. Маска. Она ни в коем случае не перетягивала внимание на себя, даже когда задавала вопрос. Как на фотографии, где центральный персонаж в фокусе, а остальные чуть размыты. Но на нашем интервью сквозь эту маску то и дело пробивались эмоции, которые так и оставались для меня загадкой.

То, что сердилась за опоздание, за то, что не успели хоть немного подготовиться, я отмел сразу. Нет, могла, конечно, но не так критично, чтобы это оказалось сильнее ее журналистского скилла.

Разозлил мой откровенный мужской интерес, который не сразу удалось спрятать? Но это точно ей было не в новинку. Я видел, как на нее смотрели мужчины. Не только как на знакомое лицо из телевизора. Мгновенно ловились на то, что и я отметил сразу. Это было похоже на…

Черт, у меня, наверно, всегда было что-то не в порядке с восприятием. Я плохо запоминал лица и имена, содержание книг и фильмов, вместо них возникала какая-то чувственная ассоциация. Не зря так подбило сравнение Володи с моховиком. Я думал о человеке — и всплывала яркая объемная картинка.

Так вот Яна… Когда-то очень давно у нас была дача на Истре. Даже не дача, а простой деревенский дом, без удобств. Летом я жил там с бабушкой, а когда она умерла, дом продали. Электричество часто отключали, и мы сидели вечерами на веранде с древней керосиновой лампой. Неяркий, мягкий свет — на него летели ночные мотыльки, бились о стекло, обжигая крылья.

Наверняка летевшие на ее огонек мотыльки были делом обыденным. Я вспомнил бар с имбирно-бузинным «Геннадием» и того бычару, с которым одновременно подхватили Яну за талию. Тот паучок, как и я, охотно поволок бы ее … в уголок. Но она только рассмеялась.

Оставалось лишь одно. Ее пробило так же, как и меня. С первого взгляда. Чертова физика-химия. И злилась она вовсе не на меня… то есть и на меня, конечно, но больше на себя. За этот совершенно ненужный ей интерес.

Я нажал на паузу, попав на удачный момент, вывел на полный экран и смотрел на нее.

Той ночью Яна была другой. Не такая… официальная. Живая. То колючая, как чертополох, то, наоборот, мягкая, теплая. Та ее чумовая улыбка, когда слезла с самоката. И как смотрела на меня, когда рассказывал, что было после аварии. И как прижималась ко мне, запрокинув голову, когда целовал ее…

Почему я подумал о том, что все это уже было? Нет, не так… Когда обнимаешь и целуешь женщину в первый раз, когда ложишься с ней в постель — словно пробиваешь лыжню по целине. И неважно, что кто-то там уже не раз проходил — все засыпало снегом. Кстати, сколько женщин у меня было, но ни одной девственницы. От той единственной сам отказался. Не хотел ее чувств, не хотел ответственности. Быть первым — это память на всю жизнь. А я предпочитал, чтобы случайные женщины забывали меня так же быстро, как и я их. Не хотел причинять кому-то боль.

Новая женщина — новая лыжня… Но с Яной было так, словно мои руки уже знали ее тело, до последнего изгиба, а мои губы — ее губы. Этого не могло быть, если только… если она не подходила мне идеально, как две половинки одной картинки. Словно узнал то, что предназначено именно для меня. Никогда не верил в такие вещи, но вдруг захотелось поверить. Что так бывает.

На экране ее губы замерли в тонкой полуулыбке, как у Джоконды. Студийный грим почти скрывал веснушки над ними, на щеках и на носу. Я вспомнил, как смотрел в вырез ее блузки, пытаясь угадать, насколько далеко они убегают вниз по груди. Казалось, что на солнце эта россыпь должна быть золотистой, как пыльца одуванчика. Глаза — странного цвета, неуловимого оттенка, между серым и зеленым. На висках волосы чуть светлее, в медь, и пушатся. И брови просвечивают рыжим сквозь тушь. А я еще сомневался, натуральный ли цвет. Единственная рыжая, с которой трахался, была крашеной. Но слышал, что у настоящих рыжих шерсть везде рыжая — если, конечно, не выдрана под корень.

От одной мысли об этом ниже пояса залило горячей тяжестью. Полшестого? Ну уж точно нет.

— Вадим Александрович, Старцев к вам.

Хоть и знал весь офис, что я сплю с Лилей, а политес требовалось соблюдать.

— Пусть заходит.

Покосился на монитор — там плавали золотые рыбки.

— Короче, Саныч, Серегу озадачил, а пока глянь, стоит ли в тендер влезать.

Потянувшись за распечаткой, я случайно задел мышь. Володя посмотрел на оживший монитор и хмыкнул. На его вопрос утром я так и не ответил, но то, что он увидел, само по себе было ответом.

Я честно пытался читать условия тендера на поставку металлопрофиля, но строчки разбегались. Через полчаса Володя зашел снова и положил передо мной желтый стикер.

— В общем, Саныч, ты извини, я, конечно, не в свое дело лезу. Может, тебе это на фиг не надо или уже есть. Тогда порви и выброси. Но показалось, что может пригодиться.

— Что это? — спросил я, почти не сомневаясь, чей это номер телефона.

— Яна Логинова. Личный, не рабочий.

— Откуда?

— Не пальцем деланный.

Он ушел, а я аккуратно разорвал листок пополам, потом еще раз пополам и выбросил в корзину. А потом достал обрывки, забил номер в телефон и открыл Aviasales[17]