10

Яна

Я открыла дверь, и Борис бросился в ноги. В некоторых отношениях он был собакой. Встречал у входа, но не лез башкой в сумки, как полагается нормальному коту, а выписывал восьмерки и смотрел умильно.

— Мумс, я к Саньке сбегаю, — вышел в прихожую Алекс.

— Кота кормил?

— Не верь коту…

— Он жрал, — закончила я. Этот мем был точно про Бориса. У нас даже магнит такой на холодильнике висел. — Только давай недолго. Отец, кстати, завтра за тобой заедет.

— Да, знаю, он звонил. Хорошо, а то мы в воскресенье в Кавголово с пацанами собирались. На великах.

Неожиданно для себя я обняла его крепко, уткнулась носом куда-то в ухо, чувствуя, как накипают под веками слезы.

— Мумсик, ну ты чего? — он погладил меня по голове, как маленькую.

— Ничего, иди, — я подтолкнула его к двери и вытерла глаза, только когда щелкнул замок.

Вот и еще одну старую рану разбередило. Вспоминала я об этом редко, но если уж случалось… Бывало, что по ночам просыпалась в ледяном поту и до утра не могла уснуть от мысли, что еще бы одна секунда, один сантиметр, и не было бы Алекса на свете. Особенно когда болел совсем маленьким — а болел он часто и тяжело, всегда с высокой температурой. Сидела у его кроватки, прислушивалась к дыханию и, умирая от ужаса, думала: это наказание за то, что тогда уже почти совсем решилась убить его.

Неделя после разговора с Мишкой прошла в сплошных мучениях. Нужно было сдавать хвосты в универе, а я целыми днями лежала на кровати, свернувшись комочком и глядя в одну точку. И точка эта пульсировала в ритме четыре четверти: «что-же-де-лать?»

Меня рвало по утрам, просто адски, и тошнило весь день. Кружилась голова, то и дело срывая в обморочную дурноту. Есть я не могла, только пила кислый яблочный сок.

Позвонил тренер — узнать, почему не появилась на тренировке. Пришлось сознаться. И выслушать длиннейшую нецензурную тираду. Родителям решила пока ничего не говорить. С матерью общалась по телефону, хорошо если раза три за месяц. «Как дела?» — «Все нормально».

— Яна, так дальше нельзя, — сказала баба Света через неделю. — Само не рассосется. Или ты оставляешь ребенка — тогда иди в консультацию, становись на учет. Или…

Она не договорила, но и так было ясно.

Или делай аборт.

На восьмой день утром я проснулась, едва успела добежать до унитаза, потом вышла из туалета на подгибающихся ногах и грохнулась в обморок. А когда пришла в себя, перспектива открылась со всей мрачностью.

Впереди месяцы беременности, потом роды, а потом… В восемнадцать лет мать-одиночка. Расплата на всю жизнь за несколько минут глупости, от которых даже удовольствия никакого не получила. О спортивной карьере придется забыть. Учеба? Конечно, можно перейти на заочку, но где найти работу, чтобы прокормить себя и ребенка? Баба Света в музее получала копейки. Родители? Я представляла, что услышу от них.

«Нагуляла? Вот и тяни теперь как хочешь».

Мишка обещал помогать, если рожу, но можно ли этому верить? Да и какая там будет помощь?

И кому я вообще буду нужна — с ребенком?

Наплакавшись, я взяла телефон и набрала Мишкин номер.

— Понятно, — сказал он. — У тебя есть банковская карта? Пришли смской реквизиты, переведу деньги.

Решиться я не могла еще неделю. Делала вид, будто выбираю клинику. Сейчас интернет переполнен отзывами на что угодно, четырнадцать лет назад такого еще не было. Заходила на женские форумы, читала обмены мнениями, попутно набираясь панического страха, отжирающего остатки трезвого ума.

О клинике на Литейном негативных отзывов было меньше, чем о других. Писали, что там безумно дорого, но врачи свое дело знают. Я думала, Мишка дал мне слишком много денег, но оказалось, их едва-едва хватит.

— Значит, вот что, — пожилая уютная гинекологиня просмотрела распечатки анализов и сделала мне узи. — Срок у вас восемь недель. На медикаментозный аборт вы уже не успели. Для вакуумного тоже многовато. В принципе, мы делаем его до одиннадцати, но оптимально — до шести. Ладно, попробуем. Вы хорошо все обдумали? У вас отрицательный резус. Какой у отца ребенка, знаете?

Я только головой покачала. Звонить Мишке и спрашивать, какой у него резус? Господи, нет!

— Если у отца и у плода положительный, при последующих беременностях возможны серьезные осложнения. Мы, конечно, введем антирезусный иммуноглобулин, но это не всегда срабатывает, к сожалению. До завтра у вас еще есть время принять окончательное решение.

— Я… не передумаю, — слова были похожи на шелест опавших листьев.

— Тогда жду к восьми утра. Натощак. Процедура несложная, занимает всего несколько минут, проходит под местным обезболиванием, под контролем узи. Потом мы наблюдаем вас в течение трех часов, и если все хорошо, идете домой.

Остаток дня прошел в пустоте. В том самом вакууме, который завтра должен был убить крохотное существо, притаившееся, ничего не подозревая, под моими сложенными на животе ладонями. А может, наоборот, оно все чувствовало и сжималось от страха?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Мне хотелось только одного: чтобы все поскорее осталось позади. А потом уснуть и спать долго-долго. Несколько месяцев. Или даже больше.

Утром мы приехали в клинику с бабой Светой.

— Я не смогу тебя забрать, — сказала она, поцеловав меня на крыльце. — Позвонишь, когда все закончится. И обязательно вызови такси, не вздумай на маршрутке.

Я подписала в регистратуре договор, расплатилась, и медсестра отвела меня в палату. Подождала, пока переоденусь в рубашку, проводила до операционной. Вчерашняя пожилая докторша заполняла карточку, вторая, помоложе, стояла у аппарата узи рядом с гинекологическим креслом.

— Забирайтесь, — скомандовала она. — Сначала доктор сделает обезболивание, потом введет в матку канюлю. Все под контролем узи. Насос создаст в полости отрицательное давление, плодное яйцо отделится от стенки, и его высосет наружу. Хотя восемь недель… это уже полноценный эмбрион, с ручками, с глазками. Через три часа, если не проявятся осложнения, мы вас отпустим. Послезавтра придете на контроль. На таком сроке иногда происходит неполное отделение, тогда понадобятся дополнительные манипуляции.

Страх и отчаяние выплеснулись за критическую черту — я словно замерзла и оцепенела. Какое там обезболивание, и так ничего не чувствовала. Укол где-то внутри — как будто укус комара. И легкое давление, когда вошла трубка.

— Галя, еще немного, — нахмурилась узистка. — Надо же, уходит от канюли, отодвигается. Жить хочет…

Меня словно с размаху ударили по лицу — обожгло, и глаза тоже обожгло слезами.

— Стойте! — показалось, что закричала, хотя на самом деле прошептала. — Не надо!

— Это что еще за истерика? — возмутилась узистка, но пожилая посмотрела на меня внимательно, остановив движение руки.

— Что случилось?

— Пожалуйста, не надо! — я задыхалась, перед глазами плавали черные круги, сердце готово было выскочить. Слезы лились ручьем, дрожь пробегала по всему телу, с ног до головы. — Пусть останется.

— Так, девочка, успокойся. Мы пока еще ничего не сделали и можем все прекратить. Отдышись минутку. Ты вчера сказала, что не передумаешь.

— Я не могу!

— Тише, тише. Посчитай про себя до десяти и скажи еще раз, да или нет.

— Не надо считать!

— Хорошо, — свободной рукой она погладила меня по ноге. — Я вынимаю.

— Только учти, — добавила узистка, — деньги тебе не вернут. Это в договоре прописано.

— Ну и пусть, — всхлипнула я.

— Проверь, Наташа, все нормально?

— Что там может быть не нормально? — поморщилась та, водя датчиком по животу. — Ты до него даже не дошла. Да, чего только не бывает. Как-то пришла одна на аборт, а там двойня. На первом узи не увидели. Поплакала и оставила. Одного, говорит, еще ладно, а двоих не могу убить. Будем надеяться, что не передумаешь. Эй, ты в порядке?

— Да, — шепнула я и провалилась в темноту.

Вадим

Я еще успевал заехать домой, чтобы переодеться. Специально выбрал такой рейс. Конечно, все необходимое можно было купить и там, но не хотелось ехать в костюме, да еще и в несвежей рубашке. По этому поводу у меня был свой пунктик. Предложения по тендеру решил взять с собой, посмотреть в самолете. Может, удастся сосредоточиться. Сейчас-то точно в голову ничего не лезло.

Прилететь в Питер я должен был в половине двенадцатого. Пока доберусь до гостиницы — час ночи, а то и позже. Остается только надеяться, что Яна не уедет куда-нибудь на выходные. Позвоню утром…

Наверно, разумнее было бы позвонить из Москвы. Услышать в ответ нечто такое, после чего осталось бы только стиснуть зубы и постараться выкинуть ее из головы. Но когда ж мы поступали разумно? Нет, товарищи, мы прокатимся за семьсот километров, чтобы услышать то же самое там. Потому что легких путей не ищем. Или потому что каким-то краешком все-таки надеемся: а вдруг обрадуется. А если и не обрадуется, то хотя бы не откажется встретиться. А поскольку гостиницу я забронировал ту же самую, у метро «Маяковская», до ее дома можно будет дойти пешком. Благо, колено всю эту неделю о себе не напоминало.

Я уже выключал компьютер, когда вошла Лиля. С нехорошим блеском в глазах. И с еще одной расстегнутой пуговицей на блузке. Так, что уже стал виден белый кружевной лифчик. У нее была страсть к дорогому белью, и мне это даже нравилось. Ну так, чисто эстетически-эротически. Но сейчас захотелось протянуть руку и застегнуть эти несчастные пуговицы. Под горлышко.

Она подошла к столу и уселась на край. Высокий боковой разрез на юбке разъехался, обнажив ногу до резинки чулка. Вот точно так же было и в самый первый раз. Интересно, случайное совпадение или решила напомнить?

Я смотрел на кружевную резинку, на полоску атласно поблескивающей кожи над ней и думал: как все-таки интересно получается. Когда тебе все равно, кого трахать, можешь захотеть любую. Но как только понимаешь, что хочешь одну-единственную, все остальные перестают существовать. Пусть хоть как юбки задерут — эффект нулевой. Кстати, и с Диной, пока все не пошло в разнос, ни на одну даже не посмотрел.

— Вадик, — Лиля поймала меня за лацканы пиджака, потянула к себе, — я соскучилась. Поедем ко мне?

Смешно сказать — перебрать такое количество женщин и не уметь разрывать отношения. Да потому что не было их, отношений этих. Только Дина и Лиля. Остальные — нет. Переспать разок-другой — это не отношения. «Я позвоню» — и не позвонить. Не проблема. В идеале надо было прекратить все одним махом. Но именно сейчас это могло быть чревато. Поэтому приходилось лавировать в ожидании нужной информации.

— Я уезжаю, Лиля. Прямо сейчас.

— Куда? — она возмущенно распахнула глаза.

У нас было заведено так, что обо всех поездках за пределы Москвы я ставил в известность ее и Володю, даже если это было что-то личное. Чтобы в экстремальном случае знали, где искать. Но сейчас я этого делать не собирался. По крайней мере, говорить что-то Лиле — точно.

— Неважно.

Она слезла со стола, одернула юбку и пошла к двери, вколачивая в пол каблуки.

Объяснять что-то Володе не пришлось.

— В Питер? — уточнил он, когда я сказал, что уезжаю. — Ну и правильно. Где остановишься?

— В той же гостинице. Кое-кому это здорово не понравилось.

— Лильке? — хмыкнул Володя. — Ты ей что, сказал?

— Сказал, что уезжаю, больше ничего. Но именно вот это «больше ничего» и не понравилось, — тут я вспомнил ее сердито выпрямленную спину, вскинутую голову и цокот каблуков.

— Ладно, продержись еще немного. А что по тендеру? В понедельник заявку подавать. Или не подавать.

— Возьму с собой бумаги, гляну — позвоню.

— Хорошо. Кстати, Саныч, к вечеру грозу обещали. Как бы рейс не задержали.

— Да я, вроде, никуда не опаздываю.

Сказал так и засомневался. Кто знает. Иногда минуты решают все. И даже доли секунды. Уж кому как не спортсменам, пусть бывшим, об этом знать.

Домой заехал, собрался и в аэропорт успел как раз к началу регистрации. Гроза, душно собиравшаяся весь день, топталась уже где-то рядом: сквозь чернильные тучи глухо погромыхивало. Однако никаких объявлений о задержке рейса не было.

Я распечатал в киоске посадочный талон, прошел контроль и едва оказался в чистой зоне, вот тут-то и прилетело: рейс такой-то откладывается в связи с метеоусловиями. Словно в подтверждение за стеклянной стеной сверкнуло, тут же грохнуло и полило водопадом. Оставалось только надеяться, что это не надолго. Гроза не туман, проходит быстро.

Однако прошло уже два часа, а катаклизм и не думал прекращаться. Казалось, тучи бродят на одном месте. Дождь то немного стихал, то начинался снова с прежней силой. Я уже должен был приземлиться в Питере, но рейс отложили еще раз, теперь до половины первого.

Я успел изучить тендер и сделать вывод, что ну его в топку. Обошел все вокруг двадцать раз. Выпил дрянного дорогущего кофе. Интересно, почему во всех аэропортах мира кофе такой мерзкий и по цене золотых самородков? Пытался хоть как-то представить разговор с Яной. Ну вот позвоню ей — и что скажу? Зачем вообще приперся? Просто увидеть ее? Наверно. Тогда, может, и не стоит мудрить?

«Привет, Яна, я в Питере».

А дальше — уже ее ход.

«Приезжай». Или «извини, я очень занята». Или «ну надо же, ты на бревне, а я на Кипре»[18].

Что толку гадать. Как будет, так и будет. Пусть только закончится эта гребанная гроза, не повиснет же она над Москвой навечно.

В двенадцать позвонил Володя.

— Ну что, Саныч, уже в Питере? Или в Шереметьево еще?

— Накаркал, — буркнул я. — Сижу, жду. До половины первого задержка, но пока посадку не объявляли. Тендер посмотрел. На фиг. Профит минимальный, гемору вагон.

— Понятно. Как сам-то?

— Не знаю, — честно сказал я. — В ступоре. Вот вообще. Не представляю, как себя вести, о чем говорить.

— Ты? — расхохотался Володя. — Не представляешь? Да, тогда это серьезно. Ну в тот раз разговаривал же с ней о чем-то, когда по кабакам бегал, не сразу ведь нажрался в дупель.

— Да, но…

— Ну там для затравки о погоде, о природе. О котиках. О том, какой классный Питер. Во, еще о спорте. Не может быть, чтобы два лыжника не нашли тему для разговора.