12

Яна

Пока Алекс собирался, мы с Мишкой допивали кофе и болтали.

— Пора уходить, — он со стуком поставил чашку на блюдце. — Добью контракт и все.

— Ты уже три года об этом говоришь. И каждый раз подписываешь новый.

— Нет, Ян, это точно последний. У меня четверо детей, а я их толком не вижу. Еще вырастить надо, девчонки совсем маленькие. Не хочется превратиться в развалину и не дожить до их школьного выпускного. Да и жене вряд ли доставит удовольствие возить меня в колясочке. Открою спортивное агентство.

Мишка играл на позиции крайнего нападающего, но был более известен как тафгай — мастер драк, силовых приемов и выведения форвардов из игры. Наверно, за свою карьеру провел на скамье штрафников больше времени, чем на поле. И на больничной койке тоже немало. Да он и по характеру был таким: вспыльчивым, взрывным, несмотря на кажущееся спокойствие. Легко выходил из себя, мог наорать, сказать что-то обидное, но быстро остывал и никогда не стыдился попросить прощения. Судя по всему, невозмутимая Элли просто не реагировала на эти вспышки, а вот я заводилась в ответ. Пару раз мы ругались с ним так, что слышно, наверно, было на Невском. К счастью, Алекс при этом не присутствовал.

— Не нравишься ты мне что-то, Янка, — Мишка встал, собрал тарелки и поставил в раковину.

— В смысле? — обиделась я. — Постарела? Потолстела?

— Глупости. Ты всегда будешь молодая и красивая. Напряг в тебе какой-то. Случилось что? Рабочее, личное?

— С рабочим нормально. Даже на премию какую-то номинировали. Не дадут, конечно, но все равно приятно. С личным… Помнишь, у «Секрета»? «Дела отлично, как обычно. Вот только с личным — привет»[21].

— Черт, Яна! Бери отпуск, поехали с нами. Я тебе там живо нормального парня найду.

— Миш, не смеши. Я и так восхищаюсь Элли. Я бы, наверно, не смогла спокойно воспринимать внебрачного ребенка своего мужа. Но мамаша ребенка в нагрузку — это уж слишком. По сравнению с этим отсутствие визы — мелочь. Ничего, прорвемся. С Ильей буквально на днях рассталась. Он жениться собрался.

— Сочувствую, Ян, — Мишка обнял меня за плечи. — Но, справедливости ради, ты же сама ему отказала.

— Ты же знаешь, почему.

— И очень тебе за это благодарен. Держись. Все будет хорошо. Мне обещали.

Мишка был в курсе всех моих романов, да и вообще всех событий моей жизни. По сути, я считала его самым близким другом. Говорят, дружба между мужчиной и женщиной — это отношения бывших или будущих любовников. На бывших любовников мы с ним не тянули, два случайных эпизода за четырнадцать лет не в счет, на будущих — тем более. Но у нас был общий ребенок — а это вам не баран чихнул. Алекс служил для нас и фокусом, и цементом, скрепляя так прочно, как не смогла бы и любовная связь.

Да, он знал обо мне все, кроме одного. О Вадиме я ему не рассказывала. Вообще никому не рассказывала, только Илье три дня назад, но Мишке — категорически нет. Уж слишком прочно они были связаны в моем сознании, не подозревая друг о друге.

Я проводила Мишку с Алексом до машины, чтобы потом зайти в магазин. Надо было купить курицу, куркуму для маринада и всякого по мелочам. Помахала вслед и вдруг почувствовала: кто-то на меня смотрит. Так пристально, что спина загорелась. Словно наждачкой провели. Обернулась — никого. Только какой-то мужчина в синей ветровке завязывал шнурок, присев на корточки. Лица его я не разглядела: поднявшись, он быстро пошел прочь.

Вообще меня узнавали постоянно, даже те, кто не смотрели мою передачу. Лицо из телевизора, ничего не поделаешь. Кто-то просто таращился, кто-то подходил и здоровался. Особо нахальные хватались за телефоны, а то еще и просили разрешения сделать со мной селфи. Я относилась к этому спокойно. Смотрят — пожалуйста, здороваются — поздороваюсь в ответ. На селфи, правда, не соглашалась. Но этот взгляд… он был другим. Как будто смотревший пытался прожечь им во мне дыру. Как лазером. Спину все еще саднило.

Настроение и так было паршивым, хоть я и старалась этого не показывать, но сейчас испортилось окончательно. Если бы не Мишкин приезд, провалялась бы весь день на кровати с книгой и телефоном, посмотрела бы кино. Но сейчас расслабиться все равно не получилось бы. Поэтому обругала и замариновала ни в чем не повинную курицу, поставила вариться овощи на салат, сняла с сушилки вещи Алекса. Принесла охапку в его комнату, сгрузила на кровать.

Какая-то бумажка валялась на ковре, нагнулась — маленькая фотография круглолицей девчонки с двумя хвостиками. Ну вот, и сика моченая не заставила себя ждать. Сделала вид, что не заметила. Сам подберет. Может, расскажет. А может, и нет.

Время тянулось, тянулось… Я купалась в тоске, все валилось из рук. Привезли кофеварку и запас капсул на месяц. Разобравшись с инструкцией, приготовила капучино с карамелью, села с чашкой за стол и вдруг вспомнила, как за два дня до смерти баба Света попросила сварить ей кофе.

— Ба, тебе же нельзя.

— Мне уже все можно, Яночка, — вздохнула баба Светаа. — Может, в последний раз.

Высокое давление у нее было всегда, сколько я жила с ней, но переживания из-за меня все усугубили. То и дело шпарило за двести, никакие лекарства не помогали, и тогда приходилось вызывать скорую. Она давно была на пенсии, но все еще работала в музее Академии художеств. Однако теперь пришлось уйти.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ У нас были кое-какие сбережения, я днями и ночами писала километры заказных текстов — на скромную жизнь хватало. Большую часть приданого для ребенка отдала соседка Нина, малышу которой исполнился год.

Алекс родился на месяц раньше срока, маленьким, слабеньким. Сначала даже не кричал, а пищал скрипуче. А у меня почти не было молока. Как мы только справились тогда? Но баба Света даже ожила немного, возилась с Алексом, гуляла с ним, давая мне возможность поспать часок. А когда ему исполнилось три месяца, с ней случился инсульт. Я разрывалась между младенцем и больницей. Иногда выручала Нина, соглашаясь за небольшую плату присмотреть за ним.

Отчим, которому я позвонила сразу же, ответил, что приехать не может, забрать бабу Свету к себе тем более. До самой ее смерти он так и не появился, только несколько раз переводил деньги. Как я поняла, не простил ее заступничества за меня.

Когда бабу Свету выписали, стало еще тяжелее. Речь у нее понемногу восстанавливалась, хотя говорила она очень невнятно. Реабилитация сожрала большую часть отложенных финансов, но почти не помогла. Правая половина тела так и осталась парализованной. Причем давление по-прежнему держалось высоко, и врачи сказали откровенно: любой скачок может ее убить.

Как я все это перенесла? Оглядываясь потом назад, так и не смогла понять. Это было настолько ужасно, что оставалось либо рехнуться, либо упереться. Я уперлась. Зажмурившись, стиснув зубы и кулаки. И как-то незаметно втянулась в этот безумный модус на разрыв. Уставала смертельно, но успевала все: следить за бабой Светой и за Алексом, работать на удаленке, учиться, готовить, убирать. Нина все так же помогала понемногу, и я даже пошла в автошколу, продав по настоянию бабы Светы отложенные на самый черный день доллары.

«Потом скажешь спасибо», — отвечала она на мое недоумение: зачем это, если нет машины, а денег не хватает даже на новые туфли.

Так и вышло, когда я получила хорошую работу, обязательным требованием которой было наличие водительских прав.

Да, я думала о том, что можно позвонить Мишке, и это решит хотя бы часть проблем. Но казалось, что даже малейшая помощь расслабит и выбьет меня из дьявольского ритма. Это было глупо, но тогда я не сомневалась, что поступаю правильно. Что смогу обойтись без него. И ведь обходилась же.

Баба Света угасала. Сначала я помогала ей перебираться днем в инвалидное кресло. Она держала одной рукой на коленях Алекса, разговаривала с ним, смотрела телевизор, слушала аудиокниги. Но в последние месяцы лежала, не вставая. Ничего не хотела — и вот вдруг попросила категорически запрещенного кофе.

Я насыпала в чашку пол-ложки растворимого, добавила побольше молока, принесла ей, помогла приподняться.

— Как хорошо, — вздохнула она, выпив. — Яночка, пообещай мне сделать одну вещь. Когда я умру, позвони отцу Алекса.

— Зачем, ба? — я чуть не заплакала. — И без него справлюсь.

— Я знаю, ты сильная девочка, справишься. Не в деньгах дело. Он должен знать, что у него есть сын. Понимаешь?

— Хорошо, — вздохнула я обреченно. — Позвоню.

Вадим

Может быть, кто-то другой прямо на этом месте расставил бы все точки над i.

Привет, Яна. Я вообще-то к тебе прилетел, но вижу, что это не имело смысла. Не буду мешать вашей семейной идиллии. Кстати, я все вспомнил. Инсбрук, четырнадцать лет назад. Не знаю, имеет ли теперь смысл просить прощения за тот случай. Ты и так зачетно отомстила. Счастливо.

Кто-то другой — но не я. Потому что не из тех, кто выясняет отношения. Из тех, кто разворачивается и молча уходит. Может, это глупо. Может, это неправильно. Но я — такой.

Я всегда добивался своего. Стискивал зубы и шел напролом. Тренер в спортшколе сказал родителям: Вадик мальчик хороший, но неперспективный. А я стал чемпионом мира и вторым на Олимпиаде в Ванкувере. Может, в Сочи взял бы и золото. Динка дважды отказывала, когда предлагал выйти за меня, и все равно стала моей женой. Другой вопрос, что лучше было бы не настаивать, но тогда я любил ее и хотел быть с ней. И когда пришел на завод шесть лет назад, был совершенно нулевым экономистом и ни хрена не понимал в металлопрофиле, а теперь мог заткнуть за пояс любого специалиста.

Но при этом я еще и понимал, когда надо остановиться. Когда переть танком на буфет больше не имеет смысла. Что никакая реабилитация не поможет вернуться в профессиональный спорт. Что любовь к Динке — саморазрушение, в котором уже достиг дна. И что сейчас — тоже нужно затормозить. Никакого смысла в разговорах нет. Вторая серия мне ни к чему.

Я понял это в одну секунду и успел наклониться в тот момент, когда Яна, почувствовав мой пристальный взгляд, уже поворачивалась. Присел, спрятал лицо, потом резко встал и пошел по улице. И теперь сам знал спиной, что она смотрит вслед. Успела разглядеть, узнала? И это тоже не имело значения.

Шел куда глаза глядят — лишь бы подальше от нее. Все мысли — потом, а сейчас — просто подальше. «Путь далек у нас с тобою, веселей, солдат, гляди…» Кофейня — маленькая, по утреннему времени пустая — то, что надо.

— Двойной дабл, пожалуйста.

— Большой двойной? — уточнила женщина за стойкой.

Да горите вы в аду со своими поребриками, шавермой и большим двойным. Долбаный Питер! Долбаное всё!

— Да. Спасибо.

Один дабл, второй. Кофейное отравление. Иначе чем еще объяснить ощущение, что долбаный Питер уставился в спину, как только что Янка?

Я чувствовал его присутствие, нечто мистическое, необъяснимое. Хотелось обернуться и посмотреть ему в глаза, но знал, что ничего не увижу. Никого.

Здравый смысл подсказывал: надо вернуться в гостиницу, расплатиться и ехать в аэропорт. А вместо этого шел и шел, сворачивая то вправо, то влево. Как будто попал в плен к этому высокому, яркому до рези в глазах небу без единого облачка — а я-то думал, в Питере оно всегда лежит на крышах! И к ледяному ветру, пронизывающему до костей. К этим домам, подворотням и дворам, в каждом из которых жила какая-то своя тайна. К этому странному запаху — плотному, влажному, так не пахло ни в одном городе, где я был, а побывать довелось во многих.

Питер не отпускал — как будто я песчинка, попавшая в раковину моллюска, и теперь мне остается лишь один путь: превратиться в жемчужину.

Выйдя к метро, прошел по улице с бульваром посередине, свернул на другую такую же. Ощущение того, что за мной наблюдают, не исчезало, напротив, стало еще сильнее. Навстречу попалась молодая женщина, блондинка с детской коляской. Встретилась со мной взглядом, и ее глаза удивленно расширились. Узнала? Нет, смотрела куда-то мимо меня, но словно вслушивалась во что-то. Как будто кто-то невидимый разговаривал с ней, стоя за спиной.

Город сумасшедших! Чертово болото!

Эй, ты, отпусти меня!

Нет, усмехнувшись, ответил он…

Я бродил весь день, обошел центр вдоль и поперек. Заходил в кафе, отдыхал в маленьких сквериках. Ныло колено, ныло сердце. Не в том пафосно-книжном смысле, а буквально: давило грудь, было трудно дышать.

Как баба-истеричка!

Ничего, пусть болит. Пусть переболит и выболит! Тогда станет легче. Тогда отпустит.

Улицы, мосты, Нева — маслянисто-синяя в золотых искрах. Запах сирени — холодный, тонкий, как лезвие. Запах цветущей рябины — душный, густой, мясистый. Лицо и изнанка, аверс и реверс. И над всем этим — как инверсионный след самолета по небу: Яна…

На какой по счету чашке кофе пришло горько-трезвое, что у нас все равно ничего не получилось бы? Ни четырнадцать лет назад, ни сейчас. Это теперь казалось, что упустил свое счастье, свою жар-птицу. Но тогда, даже если и не испугался бы этой ее радости и восторга, все равно не оценил бы в полной мере. Слишком легко далось бы — а я с детства привык добиваться, завоевывать. И лишь когда завоевал Динку, понял, что хочу не только брать, но и отдавать. Но вот засада, ей это было не нужно. И Яне тоже не нужно. Сейчас — уже не нужно.

Я перешел на Петроградскую сторону и долго сидел на лавке у памятника «Стерегущему», пока не заметил, что опустилась ночь — опалово-перламутровая, мерцающая. И как наотмашь — ее глаза, ее смех, тонкие пальцы в моей руке и губы под моими губами…

Каменноостровский проспект — остро чувственный, пьянящий, как молодое вино. Тут словно заблудилось эхо тех давних лет, когда светские дамы носили тугие корсеты и шляпы с перьями, а их зрачки были огромными и бездонными от атропина и кокаина. Декаданс, губительная прелесть порока.

А может быть, уже хватит?

Я свернул в первую попавшуюся улочку и прочитал на подсвеченной фонарем табличке: Большая Монетная. Немного прошел, наткнулся на бар под названием «Паутина». Ну да, символично. Что, муха, попалась? С чего начали, тем и закончим. Нет, не буду нажираться в хлам, просто выпью за упокой того, что скончалось, так и не начавшись. А потом вызову такси, заеду в гостиницу — и в аэропорт.

«Черствый коньяк, разбавленный хлеб, сжатые нервно колени…»[22]

Колено ныло, коньяк оказался дрянным, а вот поленница из ржаных гренок с чесноком и сыром — неожиданно вкусной, и я вспомнил, что весь день ничего не ел. Нет, больше суток, со вчерашнего обеда. Попросил сделать еще.

— Мы уже закрываемся, — покачал головой бармен.

Достал телефон: час ночи.

Позвони, прямо сейчас позвони. Еще не поздно.

Поздно…

Расплатился, вышел, забыв, что хотел вызвать такси. Неожиданно повело — с одного-то снифтера. С какой стороны пришел, куда идти, чтобы выбраться на проспект? Тусклые фонари — и ни души вокруг.

И вдруг где-то рядом тонкий женский крик, захлебнувшийся, как будто зажали рот.