17

Яна

— Здравствуй, Яна, — ответил Вадим. И добавил после паузы: — Ты мне звонила?

Выходит, телефон мой у него все-таки был. И, похоже, он не пропустил звонок, а намеренно его проигнорил. Тогда зачем перезвонил через несколько часов? Стало любопытно, что же мне от него понадобилось? Или таким нехитрым способом перевел игру на мою половину поля? Теперь ход был за мной, а я не представляла, что сказать. И крыла себя последними словами за то, что позвонила днем, и за то, что ответила на звонок сейчас.

— Да, я…

Что «я»? Мозг завис, язык тоже. Не за розы же благодарить. Спросить, как дела? «Пока не родила». Да что ж я за дура такая?!

— Как дела?

— А-а-а… нормально.

— Ну… тогда ладно… я просто…

— Я в Питере. В академии.

— В академии? — не поняла я.

— В военно-медицинской. Плановая операция. Небольшая.

— Все нормально?

Просто тупка и глупка. Так и хотелось надавать себе по роже. Для прояснения в голове.

— Нормально. Ян… тут… укол пришли делать.

— Ладно, не буду мешать. Поправляйся.

— Спасибо. Пока.

«Вызов завершен», — доложил телефон и погас.

Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить. С нашим… Чупакаброй не приходится тужить…

Все, Яна, проехали. На этот раз Мишка ошибся. Не ждал кое-кто моего звонка, и розы те были просто… розами. С извинением. Зато все стало ясно. Улыбаемся и машем, улыбаемся и пляшем. У нас еще Григорий есть. Приглашу на интервью, а там уж как получится.

Я старательно улыбалась и пыталась отвлечься. Подрезала когти Борису, покормила ужином вернувшегося Алекса, пробежалась по завтрашнему интервью. Полежала в ванне с маской на лице. Разве что песни под нос не мурлыкала. А когда легла спать, поняла, что ни фига не ясно.

Определенно что-то было не так. Голос, интонации… А самое главное — зачем он вообще перезвонил, если не хотел со мной разговаривать? Что-то никак не стыковалось.

Часа через два пристального разглядывания потолка стало ясно, что у меня есть только одна версия.

Все вовсе не так нормально, как он сказал.

Я вспомнила, как мгновенно сжались его челюсти, когда во время интервью спросила о поддержке семьи после аварии. Тут же спрятался за непроницаемую маску и ловко ушел от ответа. А потом, в баре, сказал с горечью: «Ты спрашивала про поддержку? Знаешь, если бы всем было насрать, и то было бы легче. Нет, мать твою, я был виноват». И та песня, которую он пел… Шесть лет прошло с той аварии, три года после его развода. Чувства к бывшей жене? Может, все и закончилось. А вот обида осталась. Возможно, именно я ее и всколыхнула.

Обида за то, что не поддержала, не помогла. Был героем, чемпионом, слава, деньги — и вдруг слабый, беспомощный, да еще по ее вине. Видимо, не слишком любила. Люди вообще склонны не любить тех, кому обязаны и перед кем виноваты.

Испугался, что я тоже увижу его таким? Тогда зачем сказал? Зачем вообще позвонил?

Ну… я как бы тоже делаю не совсем то, что подсказывает здравый смысл.

Иногда бывает так, что хочется услышать независимое подтверждение своим выводам. Чтобы укрепиться в их правильности. Или наоборот. Настя? Она ничего не знала о Вадиме, а рассказывать всю историю с самого начала у меня не было ни сил, ни желания. Дворский? С ним мы могли быть друзьями-любовниками, но просто друзьями — однозначно нет. Эта дверь закрылась для меня навсегда.

Половина второго. Дотянувшись до телефона, я открыла Воцап, который насплетничал, что Мишка заходил туда последний раз пятнадцать минут назад.

«Миш, не спишь? Можно позвонить?»

Галочки окрасились голубым.

«Звони».

Он ответил сразу же, на первом гудке.

— Привет. Случилось что?

— Нет. Не знаю, — замямлила я. — Нет. Извини, что так поздно.

— Яна! Давай без реверансов. Говори.

Я рассказала. Не озвучивая свои выводы. Просто факт.

— Любопытно, — хмыкнул Мишка. — Эк тебя вштырило, что до утра не дотерпеть. Знаешь, очень знакомая херня. Когда я только познакомился с Элли, через пару недель попал в больницу. Ушиб позвоночника, отнялись ноги. На самом деле ничего ужасного там не было. Сильный отек, пережало нервы.

— Да, я помню, ты рассказывал.

— Врачи паникнули, за ними паникнул и я. Все, трындец, инвалид. А тут девушка, с которой толком еще ничего не было. Если бы она не позвонила сама, я бы ей точно не позвонил. На фига ж ей такое счастье. Но она позвонила. И я сказал. Не просил прийти, вообще ничего не просил. Чисто инфо. Но она пришла.

— Вот как… — словно палец дверью прищемила. — Если б я тогда знала…

— Яна, мы договорились об этом не вспоминать, — спокойно, но твердо оборвал меня Мишка. — Сейчас речь о тебе. Возможно, там все не так нормально, как он сказал. Не буду утверждать, что именно так. Но возможно. А уж что делать дальше, тут я не советчик. Сама решай, насколько тебе это нужно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ — Спасибо, Миш, я поняла. Кстати, согласие я заверила, апостиль будет завтра. Можешь брать билеты.

— Маякни, как только получишь. Тогда и возьму. Все, Янчик, давай, спокойной ночи.

Ага, легко сказать — спокойной ночи! Будет завтра Зиночке работа — замазывать мне синяки под глазами. Ну что, скажет, панда ты несчастная, опять всю ночь трахалась? Сначала морда на солнце обгорела, теперь это.

Ладно, попрошу Арсюшу делать поменьше моих крупных планов. Не об этом сейчас речь. Независимый эксперт подтвердил мои выводы — и как теперь быть?

Плановая операция? Вадим вскользь упоминал о том, что после аварии его поставили на ноги именно в ВМА. И что одну из этих ног молодой хирург буквально по кусочкам собрал. Может, недостаточно хорошо собрал. Или какие-то отсроченные последствия вылезли.

Даже будь у меня какие-то связи в этом направлении, все равно не стала бы выяснять, что с ним такое. Врачебная тайна — само собой, но было в этом что-то жалкое и подленько расчетливое: если все не так страшно, то пойду к нему, а если ужас-ужас, то спасибо, не надо.

А оно правда мне надо? Идти?

А на фига ж ты тогда ему звонила, коза?

Ладно, поставим вопрос иначе. А ему-то это надо?

А вот этого, дорогая коза, ты не узнаешь, пока не навестишь болящего на одре. Так и так, пришла вот, мать Тереза, проявить сострадание. Можно еще котлеток домашних захватить.

Как сказал бы Алекс, полный кринж.

Вадим

Меня порвало ровненько на две половинки. Одна топала ногами и вопила: «Расскажи ей все. Скажи, что хочешь ее видеть, что только ради нее приехал в Питер. Попроси прийти. Она же сама позвонила. Наверно, не для того чтобы спросить, как дела».

Но телефон был в руках у второй. И контроль за языком захватила тоже она. И напомнила, что у Яны семья, лезть в которую не имеет смысла. А даже если бы и нет, все равно бы ни за что не сказал. Чтобы она увидела меня распластанной лягушкой в цветастой ночнушке? Да ни за что! Бабы — они, конечно, жалостливые, но любить почему-то предпочитают героев. А мне от нее была нужна никак не жалость.

А если б Динка тебя пожалела, ехидно поинтересовалась первая, плохо было бы?

Послушай, это уже несущественно. А существенно то, что на одном месте я вертел такие отношения. Не нужна мне женщина, которая тайком от мужа будет бегать на свиданки во время моих приездов в Питер, а потом возвращаться к нему в постель.

Ну надо же, как мы заговорили! Раньше такое вполне устраивало.

Это было раньше.

Весь этот шизофренический мысленный диалог уложился в те пару минут, пока мы с Яной мычали и пыхтели в трубку, не зная, о чем говорить. Услышав «тогда ладно», первая половина испугалась, что сейчас разговор закончится, и отвесила второй такого поджопника, что та от неожиданности проговорилась про академию и операцию. Но тут же спохватилась и уцепилась за пришедшую делать укол медсестру как за повод распрощаться.

Муфлон тупорылый, мрачно сказала первая.

Ненуаче, пошла на попятную вторая. Она услышала. Захочет — придет. Нет — ну и не надо.

На этом дискуссия закончилась, потому что в дверь поцарапались. Совершенно бредово всколыхнулось: Яна!

С чего вдруг? Не Яна — Ляна. Как в воду смотрел — с котлетками.

Настроение после телефонного разговора, да еще под соусом раздражения от боли и неподвижности, было таким, что больше всего хотелось обматерить в три наката, надеть эти котлеты ей на уши и выставить пинком. Так, чтобы ее пируэтам акробаты обзавидовались.

Но, во-первых, я не мог встать, во-вторых, это было неблагоразумно. А в-третьих… черт, язык не поворачивался. Видимо, что-то я все-таки усвоил. Что вот так грубо обламывать чьи-то чувства — это… не по-мужски. И ответка прилетит за это непременно.

— Послушай, Ляна. Спасибо, конечно, большое, но не стоит так утруждаться. Здесь хорошо кормят. А мне к тому же много есть нельзя. Лежу неподвижно, растолстею — для ноги лишняя нагрузка.

— Мне нетрудно, — она опустила глаза. — Наоборот в радость сделать для вас что-то приятное. И они нежирные. Куриные. Не растолстеете.

— И все-таки больше не надо, договорились? То, что я тебя выручил из неприятной ситуации, вовсе не означает, будто ты обязана меня кормить, поить и чесать пятки.

Определенно, я говорил все не то и не так.

— Хорошо, — вздохнула Ляна. — Больше не буду. Как вы себя чувствуете?

— Уже лучше. К концу недели должны выписать. Сразу уеду в Москву.

Вообще-то я не представлял, когда меня должны были выписать, но подчеркнул этим: ни на что не рассчитывай.

— Хорошо, — повторила она. — Я пойду. Поправляйтесь.

Всю ночь я не спал. Колено ныло то сильнее, то слабее, но постоянно, создавая фон, похожий на заевшую автомобильную сигнализацию.

Я думал о Яне. Хотел, чтобы она пришла. Потом убеждал себя, что а) это ни к чему, б) она все равно не придет. И хорошо, что не придет. Потому что — смотри пункт а.

Зато придет Ляна. Может, и без котлет, но точно придет, в этом я не сомневался. Не удалось мне убедить ее в том, что таскаться ко мне бессмысленно. Пока не удалось…

Когда третий день подряд лежишь неподвижно и тупишь в телефон, тогда и медсестра с уткой становится Диснейлендом. А по ощущениям напоминало спортивный лагерь в младших классах. Знаешь, что раньше родительского дня никто не приедет, но все равно ждешь: а вдруг?

Грело одно: вечером придет Макс и, возможно, разрешит уже наконец вставать. Кто с подобным не столкнулся, не поймет, что момента, когда сможешь надеть трусы и дойти до туалета, порой ждешь не меньше, чем встречи с любимой женщиной.

Часам к шести раздражение достигло апогея. И тут снова принесло Ляну. На этот раз без еды. А может, элементарно попросить, чтобы ко мне никого не пускали? Устроили тут, понимаешь, проходной двор. Еще в воскресенье надо было вызвать сюда Тимура, мимо него муха бы не пролетела. А я все миндальничаю. Как не огорчить бедную девочку. Может, дело не в девочке, а в ее папе?

Да срать в конце концов! Даже если он использует все свои возможности, чтобы угробить филиал, плевать. Продам это производство, открою в другом месте. И никогда больше — все слышали? — никогда не вернусь в Питер, гори он огнем.

Ляна осторожно, словно собака, ожидающая пинка, подобралась поближе, села на стул у кровати. Посмотрела взглядом «Ваня, я ваша навеки».

— Вадим, скажите, а вы?..

— Ляна, ты с парнем своим помирилась? — перебил я. Надо было заканчивать с этим цирком-шапито на колхозном поле.

— Нет, — она покачала головой, и глаза подозрительно заблестели. — С ним все. Потому что…

Господи сил, не позволь ей сказать «потому что я люблю вас», не дай умереть от испанского стыда.

— Послушай, Ляна, давай поговорим по-взрослому. Я же понимаю, ты ко мне не из христианского милосердия с котлетами ходишь. И не из вечной благодарности за спасение твоей девичьей чести, — я изо всех сил старался сдерживать яд, но он все равно сочился. — Герой, рыцарь, удар молнии, и все дела.

Она покраснела и опустила глаза. Я на ощупь нашел ее цыплячью лапку с затейливым маникюром, сжал слегка.

— Ляночка, я знаю, как бывает больно и обидно, когда на твои чувства не отвечают. И мне сейчас тяжело тебе это говорить, но приходится. Ты очень милая девочка, красивая, добрая, умная. Но начнем с того, что я на семнадцать лет тебя старше. Когда ты родилась, я уже школу закончил. У меня в теории дочь могла быть такая, как ты.

— У моих родителей разница в возрасте была двадцать лет, — прошептала она, глядя себе под ноги.

— Для кого-то, может, это и нормально. Но для меня ты ребенок. И потом подумай сама, ты через двадцать лет будешь еще молодой женщиной, а я — стариком в инвалидной коляске.

Разумеется, сейчас я не думал, что через двадцать лет стану дряхлым дедом, да и инвалидности все-таки надеялся избежать. Но в ее возрасте пятьдесят пять казалось глубокой древностью.

— Нет, я так не считаю.

Что ж ты такая упертая-то? Ну ладно, придется пойти со старших козырей.

— Ляна, поверь, обязательно найдется тот, кто полюбит тебя по-настоящему, — тут я добавил про себя: «а не только деньги твоего папаши». — А у меня есть женщина, которую…

— Тогда почему она не здесь, не с вами? — всхлипнув, она выдернула руку. — Где она, эта ваша женщина?

Тут, как в дешевом спектакле, открылась дверь. В сопровождении Макса в палату вошла Яна. Остановилась у порога, смерила Ляну взглядом и ответила на ее повисший в воздухе вопрос:

— Да здесь, вообще-то.