3

Яна

Вернувшись из студии в кабинет, который делила с Алевтиной и Мурзиком, когда те не болтались в поле, я мешком плюхнулась за стол. Ощущение было таким, словно проснулась от кошмара: бешено колотящееся сердце, сбитое дыхание и жжение в груди — бабуля называла его «то ли инфаркт, то ли изжога».

Логинова, идиотка, что ты делаешь?!

А что я, собственно, делаю? Как именно собираюсь сожрать Чупакабрины яйца?

Признаться, граф Монте-Кристо из меня получился бы захудаленький, не та фантазия. Да и за что там, собственно, мстить? Ладно бы он меня напоил, трахнул и слился, а я бы одна растила его ребенка в кромешной нищете. На самом деле все было… хм… несколько иначе. Но вся моя жизнь пошла кувырком именно потому, что он этого не сделал. В смысле, потому, что как раз не трахнул. Кому сказать — стыдоба.

Я могла сколько угодно на него злиться, но при этом признавала, что самадуравиновата. Да, унижения и разочарования не простила — не думаю, что кто-то простил бы. Но прыгать от обиды в постель к другому мужчине — тут, как говорится, no comments[6]. И ведь даже не пьяная была, чтобы на это списать, одну банку пива не допила. Мишке и уговаривать особо не пришлось.

Так вот сагрило меня как раз ощущение дежавю. Я помнила все, до мелочей. И тот взгляд Вадима — настолько откровенный, что сам по себе почти секс. Entrance[7]. Вот только тогда меня это радовало, а сейчас — полярно наоборот.

План был примитивен до визга. Ничего такого чудовищно коварного. Просто раскочегарить до отметки взрыва пара и снять маску. А помнишь, Вадик, как четырнадцать лет назад в Инсбруке?.. Не помнишь? А зря. Ну и хрен с тобой. Счастливо!

Я вполне допускала, что и сам эпизод он благополучно забыл, не только меня. Но дьявол, говорят, в деталях. Как именно кинуть — вот тонкость. А это я умела. Не женщина, а динамо-машина. Мир селебрити — та еще клоака, но я вращалась в нем больше десяти лет и хорошо усвоила нюансы. У публичных людей своя ментальность. Если ты по роду занятий к ним не принадлежишь, приходится прилагать максимум усилий, чтобы вписаться в струю. Это накладывает отпечаток на весь образ жизни. То, что я была лицом из телевизора, вовсе не делало меня одной из них. Не тот масштаб. Но быть стервой я научилась.

За второй кружкой кофе пришли сомнения: а стоит ли вообще затеваться. Все показалось вдруг мелким и глупым. Но… я ведь согласилась, правда? И поэтому предоставила окончательное решение ему. Он мог передумать. Позвонить и отменить встречу. Или просто не прийти. Но если придет…

Что ж, тогда «ты этого хотел, Жорж Данден»[8]

— Куда шнуруешься, мумс? — поинтересовался Алекс, когда вечером я стояла в раздумках перед шкафом.

— Пока не знаю. Думаю.

Это было правдой. Вадим предоставил выбор мне, а я так и не решила. Наиболее предсказуемым вариантом был премиальный ресторан, вроде Ginza или «Мансарды», но что-то меня останавливало. Слишком банально. И не только.

Мне нужно было не просто раздербанить его в плане физических желаний, но еще и лупануть прямой наводкой из гаубицы по эмоциям. Найти уязвимое место. А он был закрыт, как бронепоезд. Я поняла это по первым же ответам на вопросы интервью. Лавировал Чупакабра мастерски. Вроде бы и ответил, но ничего не сказал. Особенно четко это проступило, когда говорил… точнее, когда ушел от ответа о поддержке семьи. Похоже, тут-то и было его слабое место. Жена? Или родители? Возможно, и то и другое.

А еще — наверняка! — женщины. В шестнадцать лет я могла наивно думать, что парень, сующий прибор в первое попавшееся технологическое отверстие, эмпирическим путем ищет свою единственную. В тридцать два — уже понимала: взрослый мужчина просто плывет по течению и берет то, что само идет в руки. Поскольку единственная так и не встретилась. Или с ней не сложилось.

Самый простой способ размотать закрытого человека на откровенность — алкоголь в грамотной дозировке. Я училась этому искусству еще в студенчестве, когда делала первые шаги как репортер светской хроники. Далеко не всегда репортажи делаешь официально. Чаще наоборот, почти как стрингер. Побочка — похмелье и удар по печени. Но со временем я научилась выстраивать стратегию так, чтобы самой не выходить за пределы допустимой с точки зрения ВОЗ[9] дозы.

Так вот пафосный ресторан в этом плане совершенно не годился. Когда ты дичь — очень даже. Но не когда в роли охотника. В такой игре нужно использовать преимущества своего поля. Неформального поля. Поэтому я повесила зеленое коктейльное платье обратно и достала джинсы.

По пути к месту встречи в голове крутились мысли о том, получится ли закрыть давнишний гештальт такой вот зеркалочкой. Может, все-таки переспать с ним разок, убедиться, что мне это не надо, и с легким сердцем закрыть дверь?

Хорошо, если так, — а если нет? Если окажется вдруг, что очень даже надо? Меньше всего хотелось окунуться в это не поддающееся контролю сумасшествие снова. Нет уж, никакого секса. С кем угодно, но только не с ним. Это герой не нашего романа.

Мой выбор, похоже, на пару секунд вогнал Вадима в ступор.

— Ну… хорошо, — отвиснув, он пожал плечами. — Как скажете. Так мне отпускать машину?

— Да. С такси у нас все в порядке, если что.

Черный Дастер уехал, и мы пошли к «Хроникам» — там же, на Некрасова. Место приличное, можно сказать, интеллигентное. Самое то для начала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ — Здесь всегда так? — немного обалдело спросил Вадим, когда мы с трудом нашли местечко в углу.

— Что вы имеете в виду? — хмыкнула я. — Загрузку или песни из «Простоквашино»? Народу здесь всегда много, особенно в пятницу и в субботу. Ну а музыка — это так, припиздинка диджея. Мы тут надолго не осядем, в стандартном маршруте пятнадцать баров. Осилите?

— Что посоветуете? — он снова мастерски ушел от ответа.

— Здесь хорош горячий сидр, — коварно улыбнулась я. — С пушкиногорским яблогоном.

Вадим

На алкоголичку она никак не тянула. Решила напоить меня? Ну ладно, посмотрим, кто кого. Был у меня недолгий период, когда пил по-черному, не просыхая. Выбрался и из этого тоже. С тех пор старался особо не злоупотреблять, но загнать меня под стол — задачка не из простых.

— Яблогон? Это что еще такое?

— Тоже сидр, только покрепче.

— А у вас что? — спросил я, когда перед Яной поставили оранжевый шот с ледяной крошкой и ягодками.

— «Свободная Ингрия». Местный специалитет. Морошковый ликер и всякое там еще… разное. Это такой бар… ин-гер-ман-ланд-ский, — она произнесла это по слогам, как для дебила, который иначе не поймет.

— Может, на брудершафт? — я приподнял свой бокал.

— Не стоит форсировать, Вадим. Рано или поздно это произойдет само собой. А если нет — значит, и не надо.

Да, она умела удивить. Уже не первый раз за сегодня. Ну что ж, с сильным противником интереснее.

Я отпил глоток сидра, и горячая волна растеклась по всему телу, от желудка до пяток и макушки. Яна цедила свою морошку через трубочку, едва заметно улыбаясь уголками губ, но глаза при этом напоминали прищур на прицеле.

Стоп-стоп, так не пойдет. В ее шоте чистого алкоголя три капли, а у меня бокал горячего пива, которое моментом лупит по башке и по ногам. Бар-хоппинг — это своего рода гонка на выбывание. Кто доберется до финиша — тот и выиграл. А я такими темпами сойду с дистанции даже не на десятом баре, а раньше. Поэтому надо сбавить обороты уже на старте.

И все-таки я не мог сообразить, что задумала эта чертова лиса. Понятно, когда мужик собирается напоить бабу и уложить ее в постель, если знает, что в трезвом виде она ему не даст. Но наоборот? Как говорил мой тренер, рожденный пить е…ть не может. Чуть больше допустимого — и имеем на выходе бесполезного кадавра. Или как раз хочет напоить в хлам, чтобы не потащил в койку? Тогда зачем вообще соглашалась? Выпить на халяву? Возвращаемся к тому, с чего начали: на нее не похоже.

Разговор не шел. Мы и по дороге-то обменялись всего парой реплик о погоде в Питере и в Москве, теперь тоже сидели молча, коротко поглядывая друг на друга. Утром в студии у Яны был профессиональный макияж, под камеру, сейчас — самый минимум. Ярче проступили веснушки на носу, над верхней губой и тонкие морщинки у глаз, словно процарапанные иглой. И стало ясно, что ей точно не двадцать пять, а к тридцати, может, и больше.

А еще буквально завораживали ее пальцы — длинные, изящные, с ухоженными ногтями, они двигались плавно, притягивая взгляд. Два кольца с неброскими камнями — не замужем? Или просто не носит обручалку? Я поймал себя на том, что предпочел бы первый вариант, хотя раньше меня это никогда не волновало. Не все ли равно, если встреча первая и последняя? Но почему-то вдруг покоробила мысль о том, что она вернется домой и заберется к мужу под бочок.

В этом баре мы задержались минут на пятнадцать. Сидр я допивать не стал. Сделал еще один небольшой глоток и мысленно пометил себе: только шоты, и не крепкие. Но уже в следующем баре попал на такое, что глаза полезли на лоб. Сложно тягаться с местными, не зная всех тонкостей.

— Это что, петербургские трущобы? — поинтересовался я, когда мы прошли дворами-колодцами и оказались у двухэтажного домика, густо размалеванного граффити.

— Разве ж это трущобы? — хмыкнула Яна. — Нормальная питерская изнанка. Арт-пространство «Флигель».

Народу внутри оказалось побольше, чем в «Хрониках». Не увидев ни одного свободного места, я подумал, что придется пить, подпирая стенку, но Яна уверенно двинулась к стойке, оккупированной брутальными мужиками. Они источали флюиды агрессии, а бьющий по ушам тяжелый рок с винила намекал, что драки здесь не редкость. Однако бармен, субтильный парень с глазами монаха-схимника, жестом раздвинул мужиков, и те покорно освободили нам место.

— Привет, Янчик, — он перегнулся через стойку и чмокнул ее в щеку. — Давно тебя не было. Как обычно?

Она кивнула, и перед нами моментально оказались два мутноватых шота с резким запахом какой-то травы. Глядя, как лихо опрокинула свой Яна, я утратил бдительность и тут же поплатился.

— Что… это? — с трудом выдавил, когда наконец удалось вдохнуть.

— Геннадий, — пожал плечами бармен.

— Кто?

— Не кто, а что. Шот «Геннадий». Имбирный самогон с бузинным сиропом. Шестьдесят градусов. Что, не зашло? Бутербродик с килечкой?

Килечку с бузинным сиропом? Да они что тут все, с ума поспрыгивали? «В Питере — тире — пить»[10]?

— Идем дальше? — предложила Яна, когда я, отказавшись от килечки, выложил на стойку пятисотку, а бармен ловко накрыл ее ладонью. Сдачи явно не предвиделось.

Она спрыгнула с табурета, зацепилась за что-то и чуть не упала. Я машинально подхватил, одновременно со мной — ее сосед слева. Мы с ним держали Яну за талию с двух сторон и буравили друг друга взглядами, пока она не рассмеялась и не вывернулась.

Как ни странно, это сломало лед. Когда на выходе я открыл дверь, протянув руку из-за ее спины, она оглянулась и посмотрела через плечо. И взгляд был уже совсем другим.

— Не рассчитывал на такой формат, — признался я. — В костюме как-то…

— А, не парься, — Яна вдруг взяла меня под руку. — И извини, что не предупредила насчет «Геннадия». Это такое… субкультурное место, ну и напитки соответствующие. Сейчас в спокойный бар пойдем. Для контраста.