4

Яна

Психологию в университете мы изучали чисто справочно, но когда больше десяти лет изо дня в день берешь интервью у не самых простых людей, поневоле начинаешь видеть их насквозь. Кого-то без труда, с кем-то приходится повозиться. Что Чупакабра крепкий орешек, я догадалась еще на записи, но только в «Хрониках» стало ясно, насколько крепкий.

Невольно всплыло, как в детстве колола орехи дореволюционным чугунным утюгом. Пустые разлетались на раз. Но попадались настолько твердые, что в деревянном полу оставались вмятины, за которые получала нагоняй от отчима. И, кстати, не всегда эти орехи оказывались годными, чаще внутри была труха. Но ведь не расколешь — не узнаешь.

Хватило пятнадцати минут, чтобы понять: только постели ему мало. Нет, у него не было планов продолжать что-то дольше одной ночи, тут я нисколько не сомневалась. Но мужчины, которые хотят просто переспать, ведут себя не так. Иначе смотрят, иначе говорят. Он же решил выгрызть мне нутро так же, как собиралась это провернуть я. Хотя, возможно, сам в растерянности, потому что никогда такого не делал и не знает, зачем ему это.

И как только поняла, пришлось переобуваться в прыжке. Отдать должок — уже второй вопрос. Главное — раскусить его, добраться до мягкой сердцевины, запустить в нее когти, но не позволить сделать это ему. Поэтому и маршрут пришлось менять так же оперативно. Я не планировала вести Вадима в «2х12», но тамошняя атмосфера была крепким ударом по нервам, а «Геннадий» — по башке. То, что доктор прописал в нашей ситуации. Особенно учитывая, что сидра он отпил всего пару глотков: значит, хотел оставить голову ясной как можно дольше.

И таки да, сработало! Он поплыл! Вот теперь и я могла притвориться легкой добычей: улыбочка, взгляд из-под ресниц, спонтанный переход на «ты». Следующие два бара считались пятиминутками: выпить и тут же бежать дальше, потому что сидеть и разговаривать там невозможно. Так оно и вышло. Brimborium на Маяковского был местом спокойным и не многолюдным, но там играли в настольные игры, да и кислотных цветов стены действовали угнетающе. Dead Poets заслужил славу одного из самых недружелюбных мест в Питере: снобизм дохлопоэтских барменов сделал бы честь прислуге английских аристократов. К тому же мандариновая настойка, их фишечка, обладала таким специфическим вкусом, что пить ее можно было только залпом, одним глотком.

После этого мы отправились в Union на Литейном, больше напоминавший старый добрый ночник. Формально это был самый обычный бар, но с вместительным танцполом, а по выходным в нем проводили тематические вечеринки и акустические концерты. Вот там за мягким грейпфрутовым «Копенгагеном» можно было уже и поговорить.

Когда мы шли туда, я жалела об одном: что Чупакабра не приехал на пару недель позже. Белые ночи с их магией и мистикой — мощный удар по психике понаехавших. Я сама хоть родилась и не в Питере, но иммунитет к ним получила еще дома, в Вологде. Где, кстати, не была уже четырнадцать лет. И не собиралась.

— Ты питерская? — спросил Вадим, пригубив бледно-желтого пойла.

Надо было отдать ему должное: после сидра и «Геннадия» Чупакабра мгновенно сориентировался и заказывал то же, что и я, выбив тем самым у меня из рук орудие убойного калибра. Учитывая разницу в весе, он мог продержаться дольше, но за мной осталось преимущество опытного хоппера, крепко усвоившего главные заповеди: не закусывать, не пить кофе и газировку, зато побольше воды, перед забегом плотно поесть, например, каши с мясом или с маслом, и закинуться десятком таблеток активированного угля.

— Нет. Из Вологды. Но в Питере живу с десяти лет.

— А выговор не северный.

— Отчим отсюда. К тому же в Вологде и по области после войны осталось много эвакуированных из Питера, поэтому там не так сильно окают. А ты? Коренной москвич?

— Ну как сказать? Родился в Москве. Отец тоже. А дед из Саратова. Мать из Липецка. Знаешь, Ян, — он вдруг посмотрел в упор, чуть сдвинув брови, — у меня такое чувство, что мы уже где-то встречались.

Желудок сжало спазмом. Вот это сейчас было точно ни к чему.

— Хотя, скорее, ты просто напоминаешь одну девушку.

— Чем? — осторожно уточнила я. — Похожа на нее?

— Не знаю. Вряд ли внешне. Я даже не помню, как она выглядела. Только то, что рыжая, с длинными волосами. Давно это было. Четырнадцать лет назад.

— И что… было? — я чуть не спросила: «Ты с ней переспал?», но получился бы переборчик.

— В том-то и дело, что ничего. Это было на Универсиаде в Австрии. Мы праздновали окончание. Я увел ее к себе, она сказала, что у нее еще никого не было, и я ее выгнал. Довольно грубо. И можешь представить, до сих пор уверен, что поступил правильно, но когда вспоминаю, чувствую себя свиньей.

Вот тут растерялась уже я. Потому что это было совсем не то, чего ожидала. Да, он действительно развернулся, подставил мягкое пузо, но желание разодрать его когтями вдруг исчезло. Я совершила логическую ошибку, думая, что раз он не узнал меня, значит, не помнит и сам эпизод. Оказалось, не просто помнит, но еще и считает себя виноватым. Правым — но все равно виноватым.

Промелькнуло, исчезая: а может, это просто хитрый ход? Может, на самом деле узнал сразу? Но какой тогда смысл притворяться? Да и не притворялся он — я бы поняла.

— И часто вспоминаешь? — я допила коктейль и поставила стопку на стол.

— Да нет, не очень. Только когда вижу рыжих женщин.

— Вот как? Выходит, рыжие — это триггер?

— Может быть. Если честно, никогда никому об этом не рассказывал.

— Да? — голос дрогнул, но я постаралась взять себя в руки. — А почему сейчас рассказал?

— Понятия не имею. Ну что, идем дальше?

Наверно, оптимальным вариантом было бы сказать: извини, Вадим, что-то мне нехорошо, лучше пойти домой. Но это было бы сродни поражению. Победа… я вдруг как-то засомневалась, что она мне нужна.

Хорошо, пусть будет боевая ничья. Я твоей слабостью не воспользуюсь, но и к себе в душу не пущу. Обойдешься.

— Да, идем…

Вадим

Я сам от себя этого не ожидал. Вот так сидел, пил мерзкую липкую шнягу, исподтишка разглядывал веснушки, струйкой стекающие в ложбинку ее груди под вырезом блузки. Представлял, как приведу ее к себе в номер, расстегну пуговицы и посмотрю, где заканчивается этот ручеек. А потом что-то произошло.

Мы разговаривали о какой-то ерунде, кто откуда, на секунду Яна задумалась и стала совсем другой. Словно приоткрылось окошко, и из него выглянула настоящая — не та, какой хотела казаться. Выглянула и сразу спряталась обратно. Но этой секунды хватило, чтобы меня потянуло к ней.

Совсем не так, как минуту назад, когда представлял, что раздену ее. То есть и это тоже, но добавилось кое-что еще.

Что же в ней, черт ее раздери, такого? Почему сначала пробило на забытый охотничий азарт, а сейчас на то, чего так старательно избегал все эти годы? И как это связано с тем давнишним неловким эпизодом?

Нет, я вовсе не вспоминал о нем постоянно на протяжении стольких лет, мучаясь стыдом и раскаянием. Да ничего подобного. Всплывало иногда — морщился, встряхивал головой, отгоняя, и забывал. До следующей рыжей. Причем далеко не каждая заставляла вспомнить. Возможно, где-то очень глубоко, под памятью, образ той все же остался.

А ведь кое-что я все-таки помнил. Нет, не картинкой, а ощущением, что ли. С каким восторгом и обожанием смотрела на меня та девчонка. Но тогда мне это было не нужно. Ни ее чувства, ни она сама. А потом дорого отдал бы за то, чтобы хоть раз так взглянула Динка. Не дождался. И убедил себя: мне это ни к чему. Все эти страсти-мордасти — такая глупость. Достаточно того, что мы с ней вместе.

Яна сегодня смотрела на меня по-разному: сердито, раздраженно, равнодушно, с профессиональным псевдоинтересом. Но захотелось внезапно, чтобы посмотрела с интересом настоящим, неподдельным. И желание это было таким острым, словно иглой укололо.

И вдруг я ей рассказал о том случае. Зачем? Видимо, это питерско-хипстерское разноцветное пойло все-таки вмазало по мозгам и расслабило мышцы языка.

Она действительно посмотрела… с интересом. Только каким-то странным. Этот ее взгляд был похож на иероглиф, который я не смог прочитать.

А потом мы вышли на улицу, и я сделал еще одну глупую вещь, после чего все стало совсем трын-трава. Взял ее за руку, как подросток. Яна усмехнулась, но возражать не стала. Так мы и шли целых пять минут до следующего бара под названием «Терминал».

Кому сказать, мне тридцать пять, шесть лет был женат, женщин перебрал столько, что давно сбился со счета. Но ни с одной не ходил вот так, переплетя пальцы. Или, может, свою роль сыграло колдовство майской питерской ночи, пусть еще не совсем белой, но все равно остро чувственной — когда словно просыпаешься от спячки, когда так хочется жить и… любить?

Следующие несколько баров слились для меня в один. После «Терминала» был The Hat, который Яна непочтительно называла «Шляпой», потом удививший названием «Продукты» с неожиданно вкусным облепиховым шотом и Mishka-bar, набитый народом, словно вагон метро в час пик. Становилось, как говорила Алиса в стране чудес, все страньше и страньше. И все сильнее казалось, что я сплю.

— Теперь придется подальше прогуляться, — сказала Яна. — Минут пятнадцать идти. На бух-проспект. Улица Рубинштейна — сплошные бары и рестораны.

Колено жалобно пискнуло, и тут я увидел подмигивающие синими огоньками припаркованные электросамокаты. Это было так же глупо, как и все остальное. А если так — то какая разница?

— Ты умеешь? — кивнул я в их направлении.

— Ты серьезно? — Яна вытаращила глаза.

— Вполне.

Она стояла, засунув одну руку в карман, а другой теребила ремень висящей через плечо сумки. Легкий ветер шевелил ее волосы.

— Вообще-то умею, — сказала наконец. — У сына почти такой же.

— Большой сын? — неожиданно царапнуло. Хотя почему бы не быть сыну?

— Четырнадцать будет.

Так, а сколько же тогда ей, если сыну четырнадцать? Не комильфо, конечно, спрашивать, но спишем на изрядную уже нетрезвость.

— А тебе?

— Тридцать два, — чуть помедлила, но ответила нехотя. И добавила торопливо, словно переводя разговор на другую тему: — Там надо приложение на телефон скачать и оплату подтвердить. А потом QR-код отсканить для разблокировки.

— Сейчас разберемся.

Название приложения было крупно написано на раме самоката, на установку и пополнение кошелька ушло минуты три.

— Слушай, а ничего, что мы пьяные? — спохватилась Яна.

— Половина второго, никого не задавим. Некого давить. Даже обидно.

Промелькнула мысль о том, что, если навернусь, колену точно придет полный абзац. Будь я трезвым, двадцать раз задумался бы, но море уже давно было… по колено.

— Янка, давай вперед, — скомандовал я, разблокировав два самоката. — Я не знаю, куда ехать, буду за тобой держаться. Ты говорила, нам на Рубинштейна надо, там ближе к концу как раз стоянка. Только сильно не гони.

— Куда там гнать, — проворчала она, и я заметил, что в ее глазах заплясали бесенята, — ограничитель скорости стоит.

И моргнуть не успел, как Яна поправила сумку и с места ушла в отрыв. И так легко и грациозно на нем держалась, что я почувствовал себя неуклюжей тушей. Особенно учитывая, что на самокате стоял всего дважды, причем один из них был обычным, механическим. Догнать даже не пытался, издали слышал, как она визжит и хохочет. И захотелось заорать что-нибудь такое залихватское. Представил, каким увидели меня на этой дребедени несколько припозднившихся прохожих: взрослый дядька, в костюме, с бородой — и заржал, как идиот, на всю улицу. Хорошо, что Яна не оглянулась, а то наверняка бы свалилась.

Она уже остановилась на стоянке, поставила самокат на подножку и ждала меня, когда я подъехал. Дождалась, пока справлюсь со своим, и сделаю отметку в приложении.

— Спасибо… Вадим, — она раскраснелась, волосы растрепались, и улыбка — совершенно шальная, от которой словно жаром обдало. — Это было классно!

— Ну и отлично, — я обнял ее за плечи. — Что там у нас дальше по плану?