5
Яна
Я чуть не назвала его Чупакаброй, но вовремя прикусила язык. Это прозвище ходило в лыжной тусовке, откуда бы мне его знать? Палиться не хотелось. Ничего не было. Это была не я!
Магия весенней питерской ночи? Кажется, она подействовала не только на него. Ёшки-матрешки, что вообще происходит?
Мне опять было то ли шестнадцать, когда я впервые увидела его, то ли восемнадцать, когда столкнулась с ним на лестнице гостиницы. Словно окунулась в то сумасшедшее время, и снова все внутри пело от чего-то сладко томительного, одновременно пугающего и волнующего.
Ночь. Алкоголь. И то, что так до конца не ушло, просто пряталось где-то на дне колодца. Но не только.
Пару лет назад мы с Алексом ездили в Португалию, и там я попробовала серфинг. Огурцов нахлебалась по гроб жизни, но когда поймаешь волну — ощущение незабываемое. Острое и яркое, как фейерверк, дающее иллюзию всемогущества.
Я поймала волну и балансировала на ее гребне, упиваясь этой иллюзией. Чем бы ни закончилась ночь, сейчас — вот именно сейчас, в эти минуты! — мне было разрывающе хорошо, и я хотела прочувствовать, просмаковать каждую секунду. А потом… это будет потом!
В «Цветочках» мы зависли надолго. Несмотря на инфантильное название, бывалые хопперы считали этот бар неким местом силы. Летом там наливали божественный грушевый сидр, а зимой — горячий эгг-ногг, сваренный по классическим рецептам. Сейчас мы взяли дикий замес из джина, самбуки и меда с говорящим названием «Заткнись и пей».
— Мать твою, что это? — вытаращил глаза Вадим, едва пригубив. — Чертов Питер! Вы тут все еба… ненормальные!
— Заткнись и пей! — расхохоталась я.
Мы говорили… вернее, он говорил, а я слушала. Место силы, да? Может, и правда в этих долбаных «Цветочках» что-то такое особенное? Или просто туда добираются уже в том состоянии, когда алкоголь размагничивает коммуникационные запоры?
— Ты не представляешь, Яна, что это такое. Еще вчера ты почти бог, а сегодня — раздавленный червяк. Банальщина — чем выше забираешься, тем больнее падать. Ты спрашивала про поддержку? Знаешь, если бы всем было насрать, и то было бы легче. Нет, мать твою, я был виноват. Помнишь, как у Крылова? «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». Всем хотелось кушать за мой счет, а ресторан, б…ь, прикрылся. Извини. Кстати, ты занималась спортом?
— Да. Спортивной гимнастикой. В детстве.
Хочешь грамотно соврать — скажи толику правды. В четыре года меня отдали в секцию, но не пошло, а вот в лыжной — очень даже. Но в этом я не призналась бы и под страхом смертной казни. Потому что хотелось удержать волну. Еще немного.
Отрезвление — оксюморончик, правда? — пришло уже в следующем баре, в Mitte. Хотя… было у меня еще одно тайное оружие под кодовым названием вротмненоги. Ну ладно, не ноги, а два пальца, но не суть. Временная трезвиловка, и все же голову проясняло. Прояснило…
Волна ушла, и меня вынесло пузом на прибрежные камни.
Яна, ты с ума сошла?
Точку невозврата, до которой еще можно было сказать: «ну, мне пора домой», мы проскочили. Остановиться — поехать к нему в гостиницу. Нужно мне это?
Однозначно нет. Грабли хищно улыбались, поджидая, когда я наступлю на них еще разок. Прямо как персонаж Стивена Кинга. Закрыть гештальт? Как же! Открыть его снова, но на качественно новом уровне. Жизнь развивается по спирали, ога. Он уедет в Москву и через пару дней забудет маленькое смешное питерское приключение. А я… вот именно…
Значит, пройти маршрут до конца. Чтобы это было уже физически невозможно. Извини, Чукапабра … ты сам того… выпал в осадок.
Сквозило в этом что-то тонко подлое, как свежая плесень, которой еще не видно, но вкус уже чувствуется.
Ничего не поделаешь, никто не обещал, что по пути к коммунизму будут кормить.
В «Дом быта» нас тупо не пустили: все под завязку, ждите на улице. Ждать не стали, пошли в Wood bar с его крепчайшей ананасовой настойкой, потом в Zing на Ломоносова с таким же крепким тини Portoquiri, цена которого лупила по кумполу не меньше градусов. Да, я умышленно заказывала самое убийственное, стараясь не думать про неизбежный хэнговер[11]. Наша мантра: «Это завтра, а сегодня…»[12] Спасибо, Алла Борисовна!
Эйфория сменилась тупой жгучей болью. «То ли инфаркт, то ли изжога». На часах без десяти три. Час быка — так, кажется? Вадим был уже хорош, но не сдавался. Мысль о том, что буду делать, когда он все-таки выпадет нерастворимыми хлопьями, отодвигала ногой.
Финал классического забега предполагал два варианта. Традиционно по-питерски приуныть в Kopen на Конюшенной, либо наоборот — весело закончить трип в караоке Poison на Думской. Эх, Андрюша, нам ли быть в печали?
Кто-то бросается обниматься. Чувак, я тебя знаю? Да не все ли равно, иди, хагнемся. Яна. А это Вадим. Из Москвы. Да, мне тоже приятно. Все друг друга любят, всем хорошо. А кому нехорошо — туалет рядом. А где Сенька? В людях? Какого хера бармен в людях, несите его сюда. Человек, два «Заводных мандарина», и насрать, что не Новый год. И насрать, что сесть некуда, постоим, была бы стенка прислониться. Нет стенки? Чупин, я к тебе прислонюсь, можно? Ой, голова убежала. Ниче, щас поймаю, вот только допью мандадарина.
Эй, куда тебя поперло, чувилло? Ты что, умеешь петь?
Не-е-ет!!!
И вдруг я стремительно начала трезветь.
Он пел, кстати, очень даже неплохо пел, глядя на меня в упор, но я понимала, что это не обо мне. Совсем не обо мне.
«Все мои бессонные ночи, все дороги вели к тебе. Моя, моя, моя неземная, как ты меня нашла?»[13]
Биты мягкого баритона бились в кровь, заставляя ее кипеть. И так остро резануло — что не обо мне. Опять не обо мне!
Встала и вышла в холл. Остановилась в коридорчике, ведущем к туалету. Кажется, здесь здорово не хватало невыключенного телевизора.
Б…!
— Яна!
Он целовал меня, прижав к стене, и я снова, как когда-то давно, задыхалась, запрокинув голову и подставляя шею его губам. Тянулась ему навстречу и плавилась под его руками, которые были везде: на бедрах, на талии, на груди…
Господи, что я делаю? Ведь и это тоже — не мне!
— Яна… поехали… Подожди секунду…
Тяжело дыша, он привалился к стене, закрыл глаза и стек на корточки.
С приплыздом, товарищи!
Вадим
— Саныч!
Веки весили по тонне каждое. Почувствуй себя Вием. Свет ударил по глазам ядерным взрывом.
— Саныч, я, конечно, дико извиняюсь, но через час нас ждут у Ковалева.
— У кого? — просипел я, шлепая железобетонными губами.
— Договор подписывать на прямые поставки.
— Твою мать… Который час?
— Почти одиннадцать.
Со второй попытки глаза все-таки удалось открыть. К горлу тут же подкатило. Добежать… то есть доползти по стеночке до унитаза каким-то чудом успел. После этого капельку полегчало.
— Найди мне шипучку какую-нибудь, — попросил Володю, прополоскав рот, и полез в душ.
Каждая капля, падая на голову, выбивала шахту до самого мозга, который отзывался негодующей отборной матерщиной. Эхом отвечал желудок. Печень — говорят, она не болит, ну да, она и не болела, просто лежала в боку тяжелым комком липкой глины. Колено молчало — ну и на том спасибушки.
Конец ночи размыло блюром. Последнее, что помнилось отчетливо, — самокаты. И как обнял Яну за плечи. И да, страшно хотелось ее поцеловать, но побоялся все испортить. А вот дальше расплывалось. Только несколько ярких флешей, разрывающих темноту.
Я о чем-то говорил ей, нависнув над столом, держа в руке стопку с очередной цветной дрянью. Быстро, сбивчиво, как будто боялся, что не захочет слушать, перебьет. Но она слушала — и в глазах было то, что я так хотел увидеть. Настоящий, неподдельный интерес. Но вместе с ним — сочувствие? Наверно, жаловался, плакался в жилетку? Позорище!
А потом эта песня, которая каждый раз рвала меня в лохмотья.
«Девчонка-красавица в красном платьице, в ночь…»
Кортина-д'Ампеццо, десять лет назад. Ночной клуб, где мы с парнями из команды праздновали окончание очередного этапа Кубка мира. Она вошла и остановилась у двери. Красное короткое платье, точеные ноги, разлетевшиеся по плечам светлые волосы. Я поймал взгляд, похожий на удар клинком, встал и направился к ней, как загипнотизированный, даже не зная, что скажу.
«Добрый вечер…»
«Добрый. Вы ведь Вадим Чупин, да?»
«Да. А вы?»
«Дина».
«Не хотите к нам присоединиться?»
Она не ответила, только улыбнулась и пошла за мной…
«Неземная»… Когда услышал первый раз, не так давно, как под дых ударило. Три года как развелись, и сам же на развод подал, а всколыхнуло — только так. А песня эта словно преследовала. И каждый раз вспоминал тот вечер. И ту ночь, когда предложил ей выйти за меня, а она отказалась. И вдруг какой-то хмырь вылез и начал петь. Не выдержал, отобрал микрофон. Смотрел на Яну, а видел Дину. И… как будто попрощался с ней. Отпустил? Кто бы знал.
А последнее — как целовал Яну в коридоре и хотел ее так, что, наверно, готов был трахнуть прямо там, прижав к стене. И вдруг показалось, что все это уже когда-то было.
А потом… как будто погас свет.
На столике стоял стакан с мелко пузырящейся жидкостью, рядом что-то накрытое металлическим колпаком. Открыл — яичница с беконом и пара тостов. Желудок съежился иголками внутрь.
— Не могу…
— Саныч, ну что ты как маленький, — скривился Володя. — Надо. Ешь давай. Если не хотим опоздать, через десять минут выходить. Ну ты дал дрозда.
— Ни хрена не помню, — насильно впихнул в себя кусок. — Как вообще здесь оказался?
— Как… кверху каком. Ты когда не маякнул, как договаривались, мы сначала с Тимом особо не беспокоились. Он сказал, что ты с дамой ушел пешочком. Звонить не стали — вдруг малину испортим. Но часика в три уже начали стрематься. Я звонил, он звонил — ни фига. «Абонент не отвечает». Потом Тиму ответил женский голос. Так и так, Чупин в дрова, может, заберете? Поехали на Думскую, там то ли бар, то ли клубняк, и ты дрыхнешь в холле на диване. И девчонка какая-то рыжая в джинсиках. Ну чего, сгребли тебя под белы рученьки, загрузили в машину.
— А она что?
— Ее до дома довезли, по пути было.
— И что она сказала? — кое-как проглотив еще кусок, я потянулся за стаканом.
— Да ничего, — пожал плечами Володя. — А что она должна была сказать? Это ты с ней так отжигал мощно?
Не ответив, я подошел к шкафу, достал чистую рубашку. Костюм висел на вешалке, в относительном порядке. Представил, как они с Тимуром вдвоем меня из него ночью вытряхивали. Стыдобища. А уж как стыдно было перед Яной, которая наверняка не представляла, что со мной делать… Хорошо, что догадалась Тиму ответить. И ведь даже телефона ее нет, чтобы позвонить и попросить прощения.
Телефон, конечно, узнать можно, не самая трудная задача. Но… нужно ли? Вот в этом я как раз уверен и не был. Потому что разговор — это само по себе продолжение, а какое продолжение у меня может быть с ней? Я в Москве, она в Питере, у нее сын взрослый. И, кстати, я так и не узнал, замужем она или нет. Вряд ли, но мало ли. А даже если и нет, все равно ничего не выйдет. Не стоит и затеваться.
Но я-то ведь думал, что все будет как с другими. Ресторан — постель — ятебепозвоню. А через неделю и имя бы не вспомнил. Я вообще плохо запоминал имена и лица, оставался только какой-то чувственный образ. Правда, лишь в том случае, если человек чем-то зацепил. А если нет — вообще ничего. Мозг то ли оперативно избавлялся от ненужной информации, то ли прятал ее в самые дальние подвалы, куда даже крысы опасались заходить.
Похоже, рыжие — мое проклятье. С одной не переспал, а потом четырнадцать лет не мог этого забыть, теперь вот с другой. И тоже ведь буду вспоминать со стыдом. Ту выгнал, с этой напился в дрова и вырубился…
— Все, Володь, погнали, — пинком отогнав эти мысли, я завязал галстук и застегнул пиджак.