7
Яна
После новости, которую принес Алекс, настроение окончательно ухнуло в черную дыру.
Мишка почти десять лет жил в Канаде и играл в НХЛ за «Ванкувер Кэнакс». Там у него была жена и трое детей, а в Питере остались родители, наотрез отказавшиеся перебираться за океан. Он приезжал навестить их, а заодно и нас с Алексом. Встречи эти всегда проходили по одному сценарию. Мужчины вдвоем закатывались куда-нибудь на целый день, возвращались вечером, и мы все вместе ужинали, после чего Мишка уезжал к родителям. Отношения у них с Алексом были ровные и спокойные, хотя тому, конечно, льстило, что отец известный хоккеист.
Дважды на каникулах Мишка брал Алекса к себе в Ванкувер, и тот возвращался в диком восторге, но при этом говорил, что жить там постоянно точно не стал бы. Мне хотелось в это верить, хотя и понимала, что настанет время, и очень скоро, когда ребенка все равно придется отпустить, и тогда неважно, где он будет жить: на соседней улице или на другом конце света.
Элли, Мишкина жена, относилась к отпрыску мужа доброжелательно, тем более у нее самой был сын от первого брака такого же возраста. Со сводными сестрами и братом Алекс общий язык нашел моментально. Короче, в этом отношении установилась полная идиллия, и к Мишкиным визитам я относилась как к чему-то естественному. Всегда — но только не сейчас.
Это была уже не насмешка судьбы, а какое-то подлое издевательство. Как будто с маху макнули мордой в лужу прошлого. Появившийся внезапно из ниоткуда Чупакабра, с которым мы провели еще одну оборвавшуюся на полуслове бестолковую ночь, а сразу после — извольте радоваться, Миша. Разумеется, спать с ним снова я бы не стала, но все равно от ощущения дьявольской фантасмагории сводило зубы.
Весь день до вечера я провалялась на кровати с Борисом под боком. То читала, то дремала, то смотрела вполглаза телевизор, перескакивая с канала на канал. На телефон… нет, не косилась. Просто имела в виду, что вот он — лежит на тумбочке. Звонили всякие разные люди, и всем от меня что-то было нужно. Вадим — нет, не звонил.
С одной стороны, это меня устраивало, потому что я абсолютно не представляла, как стала бы с ним разговаривать, а главное — о чем. С другой, это было, по мелочи, обидно. Хотя бы уже потому, что воспитанные люди после такого финта ушами сообразили бы, что не мешало бы извиниться. Нет моего телефона? Чушь. Ему звонила Валя, а значит, он вполне мог ей перезвонить и попросить мой номер. Она, конечно, вряд ли дала бы, но мне тут же бы сообщила. Это только школьницы свято верят: мальчик не звонит потому, что потерял номер или занят уроками. Кто хочет, тот и номер найдет, и время.
Воскресенье прошло уже более продуктивно. Мы с Алексом убирали в шкафы зимнюю одежду и обувь, а тетки из клининга мыли окна. Когда-то это приходилось делать мне, но сейчас я бы даже на подоконник добровольно не залезла, благо средства позволяли этого не делать. Жили мы на третьем этаже, но с учетом потолков в три с половиной метра по высоте это был полноценный современный четвертый. Закончив с окнами, тетки вымыли, намазали мастикой и натерли паркетные полы.
Наша скромная двушечка тянула на девяносто с лишним квадратов. Центр есть центр. Чудовищных коммуналок по двадцать комнат становилось все меньше. Когда дома ставили на капремонт, такие квартиры дробили на несколько отдельных. Нашу тоже когда-то выгородили из огромной господской, оставив от прежней роскоши, кроме комнат, двадцатиметровую кухню и десятиметровую ванную.
Стоила эта недвижимость в десяти минутах ходьбы от площади Восстания бешеных денег. Не зря отчим после похорон бабы Светы визжал, брызгая слюной, и топал ногами. Когда он узнал, что та завещала квартиру мне, его чуть кондрат не хватил. Вопли о том, что я неблагодарная тварь и подлая шлюха, заморочившая голову чокнутой старухе, продолжались долго. А я смотрела на него и думала: надо же, а ведь называла этого человека папой, поскольку он официально меня удочерил. Кстати, избавив тем самым от совершенно безумного налога на наследство.
Он даже пытался через суд посмертно признать бабу Свету недееспособной, но ничего не вышло: завещание та написала еще до инсульта, в здравом уме и трезвой памяти. После безобразного скандала, который отчим с матерью закатили, узнав, что я беременна и не собираюсь делать аборт.
— Да, — сказала она, вернувшись тогда от нотариуса, — печально сознавать, что твой сын вырос такой свиньей. Вот как бывает, когда слишком много работаешь, чтобы вытянуть ребенка в одиночку. Учти, тебя это тоже ждет, раз уж ты такая коза упрямая. Работу я имею в виду, а не то, что ребенок вырастет свиньей. Это уж от тебя зависит.
Началась новая неделя, и меня затянуло в привычный конвейер. Записи, монтаж, подготовка к новым интервью — все по часам. Приходила домой, готовила ужин и падала на кровать с книгой, но… не читалось. Вообще ничего не хотелось. Обычно в мае-июне мне по вечерам дома не сиделось. Один из плюсов жизни в центре — при большом количестве минусов! — не надо никуда ехать, если захочется выйти из дома. Не обязательно бар, ресторан и прочие тусовки. В белые ночи я любила гулять без компании, впитывая энергетику города, с которым оказалась на одной волне. Но сейчас… нет, не хотелось и этого.
Я бы охотно выкинула Чупакабру из головы, если бы не постоянные напоминания. В понедельник пришлось отсматривать черновой монтаж нашего интервью, во вторник — уже готовую к эфиру передачу. Со стороны могло показаться, что все идеально — как всегда. Но перфекционист во мне кипел и пенился, подмечая и мою тщательно скрываемую нервозность, и подвисшие на долю секунды пересечения взглядов.
Эфир я никогда не смотрела, потому что в это время как раз ехала на работу, да и смысла в этом уже не было. Но тут с упорством мазохиста еще раз проглядела выложенную в интернет-канал запись перед тем, как отправить ссылку секретарше Вадима.
Все, на этом закончили, сказала я себе, получив от нее в ответ «большое спасибо». Сдали в архив, живем дальше.
А через два часа принесли цветы. Семь мандаринового оттенка роз и разукрашенная дурацкими сердечками карточка со стандартным печатным текстом: «Прости меня, пожалуйста»…
Вадим
— Не орел ты, Чупин, ни хрена не орел, — сказал я своему отражению в зеркале, загадочно мерцающем под слоем пыли, и подумал, что домработницу тоже пора менять: обнаглела и перестала ловить мышей.
— Ну не всем же быть орлами, — ответило отражение, мерзко оскалившись. — Кому-то и трясогузкой — жопой трясти.
Когда-то я думал, что самое ужасное — это лежать с обеими ногами на вытяжке и переваривать услышанное: «Лыжи? К сожалению, исключено. В лучшем случае ходить с палочкой». Но оказалось, что перенести удар острым клинком намного легче, чем ежедневное перепиливание тупым лезвием.
Шесть лет назад мы с Диной приехали в Питер на майские праздники. Взяли в аренду машину. Срок действия моих прав закончился, получить новые я не успел, поэтому за рулем была она. Ехали по центру, Дина отвлеклась, выехала на перекресток на красный свет. Сама отделалась небольшим сотрясением, ушибами и царапинами. Мне досталось конкретно. Повезло, что ВМА дежурила по скорой, и что Макс дежурил в травме.
Да, о лыжах пришлось забыть. Операция, гипс, снова операция, снова гипс. Костыли, физиотерапия, массаж, гимнастика. Но я потихонечку из этого выбирался. Вот только Дина после аварии отгородилась великой китайской стеной. Между нами и раньше все было сложно. Я добивался ее изо всех сил, лез из кожи вон, а она… снисходила. Но все же снисходила! А теперь смотрела сквозь меня, молчала днями и неделями, задерживалась, не предупредив. Ложась спать, выключала свет и молча поворачивалась спиной.
«Извини, я устала, не сегодня».
Я пытался с ней говорить. Не раз и не два. Она отмалчивалась. Не выдерживал, срывался на крик — еще больше уходила в себя. Чтобы хоть чем-то отвлечься, впахивал, как проклятый, торчал на заводе с утра до вечера, вникал во все тонкости производства, управления и продаж. О разводе впервые заговорил через год:
«Если тебе так плохо со мной, давай разведемся».
«Как хочешь, — ответила Дина, пожав плечами. — Мне все равно».
Ту ночь я провел на кухне, вылакал бутылку виски и понял, что не смогу. Не смогу без нее. Да, это была болезнь, одержимость, почти мания. Пусть так, но все же рядом с ней. Видеть ее, разговаривать, дотрагиваться до нее, чувствовать ее запах. Хуже всего, что иногда она словно оттаивала ненадолго. Улыбалась, шутила, не отталкивала в постели. И тогда я начинал надеяться — глупо, отчаянно. Но проходил день или два, и все становилось по-прежнему.
Так прошел еще год, и я впервые изменил ей — тупо и грязно, с какой-то случайной девицей на вечеринке, не получив никакого удовольствия, кроме банальной физической разрядки. Отец Дины тогда уже умер — иначе я не смог бы смотреть ему в глаза. Перед ним мне было бы стыдно. Перед ней — ни капли. Только злобное мстительное чувство: вот, на тебе! Хотя она и не подозревала. А может, и подозревала, но ей было наплевать.
Господи, в какого жалкого ядовитого уродца превратилась моя любовь к ней!
А главное — я никак не мог понять, что ее держит рядом со мной. Спрашивал в лоб — отмалчивалась. О, в этом она была асом: глядя куда-то в пустоту, делать вид, будто не услышала вопроса. Иногда я думал, что это доставляет ей какое-то особое извращенное удовольствие.
Каждый вечер, засыпая, прислушивался к ее спокойному дыханию рядом и думал о том, что завтра же подам заявление на развод. Но прошел еще один длинный мучительный год, прежде чем я решился.
Соломинкой, сломавшей спину верблюду, стал мой день рождения, о котором Динка даже не вспомнила. Ну что ж, я отметил его в развеселой компании, а утром, закинувшись шипучкой от похмелья, поехал в суд. А потом поверить не мог, что снежная королева в одно мгновение может превратиться в плюющуюся файерболами гадину. Ох, с каким пылом она сражалась за компанию, пытаясь захапать все себе. Но тут уж я уперся. После долгих судебных разбирательств выплатил ее долю и наивно думал, что закрыл эту страницу.
А когда пыль немного осела, понял, что самое мрачное еще и не начиналось. Для меня не изменилось ничего, кроме одного: Дины больше не было рядом. И это оказалось самым тяжелым. Человеческая память такая сволочь, что нивелирует негатив до полной ликвидации, а позитив поливает сахарным сиропом, и сложно ее в этом винить — защитная реакция.
Мое физическое существование было заполнено работой, бухлом и бабами — именно в такой последовательности. Иногда ездил в тир, лупил из воздушки по огонькам — десять из десяти. Мысли и чувства упорно цеплялись за прошлое. Динка была как отравленный шип, засевший глубоко под шкурой.
Тот вечер, когда увидел ее. Наша первая ночь. Утро в Майрингене, когда в третий раз сделал ей предложение и она наконец согласилась. Свадьба и медовый месяц на Сейшелах…
Эхом прилетала тоска и злость. Ненавидел ее, ненавидел себя — и весь свет. Вымещал на женщинах. Нет, не грубостью — равнодушием и пренебрежением. Как будто своей холодностью мстил им за холодность Динки. Хотя и неумышленно. Просто внутри все замерзло.
Через полгода, проснувшись на какой-то стремной вписке в Казани, рядом с не менее стремной девкой, похожей на гоблина, и не имея ни малейшего понятия, как вообще там очутился, я вдруг осознал, что качусь на дно. Сцепил зубы и, как барон Мюнхгаузен, начал понемногу вытягивать себя за волосы из болота. Стал меньше пить, чаще ходить в тренажерку и в тир. Бабы? Бабы остались. Но лишь потому, что любить кулак мне всегда казалось каким-то… убогим.
И вдруг все кончилось. Самым непостижимым, мистическим образом. В духе Кафки, твою мать, которого я так и не осилил. Как будто кто-то выключил заевшую автомобильную сигналку, когда уже успел привыкнуть к ее вою.
Снова май, снова Питер. Магия весенней ночи, которая пробирается под кожу и заставляет сладко томиться о невозможном: а вдруг?.. Даже места те же самые, где мы ходили с Диной: Невский, Аничков мост. И рыжая ведьма, связавшая прошлое и настоящее.
Когда-то я оттолкнул смешную девчонку, смотревшую на меня влюбленными глазами. Тогда мне не нужны были чувства, казалось, они связывают, мешают быть свободным. А через четыре года прилетела ответка: безнадежная любовь, горькая, мучительная, на грани помешательства. Нет, я не верил в кармический бумеранг, но сейчас вдруг почувствовал между этими двумя событиями глубинную связь.
Двумя? Нет, тремя. Инсбрук, Кортина-д'Ампеццо и Питер в ночь с пятницы на субботу. Именно Яна напомнила о первом, а по цепочке и о втором. В который раз я задавал себе вопрос без ответа: что в ней такого — вызывающего не просто минутное вожделение. Желание не только раздеть и трахнуть, но и…
Да, господа, на пятый день, после долгих и кровопролитных боев, Вадим Александрович Чупин вынужден был выкинуть белый флаг и признать: это желание сказать одно короткое слово: «моя».
«Моя, моя, моя, неземная…»
Когда я пел в караоке эту песню, сваренную в моем сознании с образом Динки так крепко, что не справился бы ни один автоген, вдруг понял: она больше не имеет надо мной власти. И вот тогда очутился совсем в другой пустоте.
Мыслям и воспоминаниям больше не за что было цепляться. Я не хотел думать о Динке — и не думал. Все выгорело дотла. Но заполнить эту сосущую пустоту, залить ее новыми чувствами… Нет, я был к этому не готов и упирался всеми четырьмя лапами, как кошка, когда ее тащат топить. Женщина, которую я любил так сильно, как только мог, изжевала мое сердце и выплюнула, оставив жалкий огрызок. Отдать его другой, измочаленное, вывалянное в пыли, было стыдно и страшно. Но еще страшнее — что оно ей не понадобится. И ей — тоже.
— Вадим, тебе ссылку прислали на интервью, которое в Питере записывали, — сказала Лиля, когда я приехал на работу. — Я на почту скинула.
Она дулась третий день, но выражалось это лишь в отсутствии обычного «Вадик», когда рядом никого не было. Меня это обращение раздражало, и я бы только обрадовался — если б еще смог придумать, как избавиться от нее без риска напороться на ответную гадость.
Смотреть передачу не было никакого желания, но почему-то открыл почту и кликнул по ссылке.
«Нет-нет-нет! — вопила кошка-которую-тащили-топить. — Не хочу-у-у!!!»
Полчаса я смотрел ролик, проматывая врезки-репортажи. А потом скопировал мыло отправителя из письма, которое переслала Лиля. Вставил в адресную строку и завис, глядя на пустое поле.
«Извини меня»?
Что она может ответить — если вообще ответит?
«Ок». Или «иди ты на хер».
И пойдет Чупин в означенном направлении с песнями и плясками. Причем при любом раскладе, потому что первое лишь более вежливый вариант второго. Позвонить в Питер на телецентр, узнать ее рабочий телефон? Те же яйца, только в профиль. В аудио-версии.
Ты права, кошка. Ни к чему нам это. Живи, тварь. Пусть по граблям ходит кто-нибудь другой.
Вот только каким мусорным ветром меня занесло на питерский сайт доставки цветов? Как будто палец на мыши работал в преступном сообществе с подсознанием, несогласным с моим решением.
Выбирая розы, я наткнулся на необычные — ярко-оранжевые. Как апельсин. Или мандарин.
«Заводной мандарин» в бокале с сахарным ободком — контрольный выстрел в голову в последнем баре, том самом, с караоке.
Заполняя окошко для текста прилагаемой карточки, я оставил свое неуклюжее извинение без подписи. Догадается по цвету роз? Если нет, я все равно не узнаю. Если да — тоже.
Ну и плевать!
За-ка-зать!