Глава 5. Во дворце Шереметьевых

Приехав домой, Мария Федоровна нашла в себе силы с гордо поднятой головой прошествовать в свою спальню, предупредив Марфу, что ужинать не будет.

Оказавшись один на один со своими воспоминаниями, княгиня упала на постель и позволила себе быть человеком — разревелась. Рыдала долго, с чувством и всхлипами, подвывая и размазывая слезы по покрасневшему лицу. Ее сжирало сожаление. Все эти годы она боялась признаться самой себе, что жалеет о своей трусости и, чего уж там, своем высокомерии. В эту минуту слабости она позволила себе быть честной: Муравинский прав, в ее жизни нет счастья. И чтобы не выть от тоски, она занимает себя делами племянника, а чтобы не сойти с ума от одиночества — завела воспитанницу. При этом еще и умудряется тешить себя мыслью о собственной добродетели. А ведь все ее поступки продиктованы эгоизмом. И сейчас, и тогда.

В этот вечер княгиня Воронцова чувствовала себя жалким, дрянным, никому не нужным человеком. Выдохнувшись, она незаметно уснула.

Утром в ее комнату впорхнула Сонечка:

— Мария Федоровна, голубушка, уже одиннадцать! Не заболели ли вы? Вчера рано ушли к себе и ничего не ели, сегодня завтрак проспали. Не позвать ли доктора?

Воспитаннице мало было щебетать своим высоким голоском, который сегодня раздражал неимоверно, она еще и тяжелые, плотные портьеры на окнах раздвинула, пропуская яркий солнечный свет. Княгиня, не успев открыть глаза, зажмурилась. Но на кровати села.

— Мария Федоровна, я все-таки позову доктора. Что у вас с лицом? Глаза опухли и покраснели… Уж не простыли ли вы?

— Уймись, — одернула воспитанницу княгиня, — И выйди. Скажи Марфе, чтобы принесла чаю с пирожками. Я позавтракаю в комнате.

Сонечка досадливо поджала губы, но сделала почтительный книксен. Мария Федоровна ответила ей недовольным взглядом. После вчерашней истерики голова ее болела, а во рту пересохло. Говорить не хотелось, есть тоже, зато страшно хотелось кого-нибудь отлупить.

Сонечка уже давно была с Марией Федоровной, поэтому научилась по одному взгляду определять настроение своей благодетельницы. Вот и в этот раз, поймав ее хмурый взгляд, девушка сразу поняла — нужно уходить.

— Спешу исполнить ваше распоряжение, — пробормотала она и попятилась к двери.

— Стоять! — неожиданно рявкнула Мария Федоровна и стремительно встала с кровати.

Сонечка вся сжалась, но приказ выполнила — замерла на полпути к спасению.

— А что это у тебя на шее? — указав на красное пятно аккурат под мочкой левого уха, вкрадчиво уточнила княгиня.

Рука воспитанницы метнулась к вороту-стоечке, подтягивая его выше.

— Ах это… — глупо заулыбалась девушка, — Так это того… комар укусил!

— Комар? — приподняла бровь Мария Федоровна, — Что-то я не замечала в доме комаров…

— Так это… в саду вчера. Да! В саду вчера покусали ироды! — бодро доложила Сонечка.

— Это из-за них ты вчера потерялась… как всегда?

Воспитанница невинно хлопнула глазками и пролепетала:

— Я засмотрелась. Там такие наряды, и шляпки, и перчатки у некоторых дам. Я таких и в глаза не видывала.

Мария Федоровна прикрыла глаза, беря под контроль гнев.

— Ступай, — вымолвила она уже вполне спокойно.

Ее давно терзали сомнения насчет истинного морального облика ее воспитанницы. Княгиня не была дурой, просто очень хотела верить в то, что выстроенная ею реальность существует. Но все рассыпалось на глазах. А виной тому был он…

Когда девять лет назад в доме сестры молодая вдова Воронцова познакомилась с наставником своего племянника, влюбилась в него с первого взгляда. Дмитрий Макарович был тогда весьма хорош: молодой, сильный, бравый подпоручик с лихо закрученными усами и черным чубом.

Княгиня снова почувствовала себя Машенькой, дерзкой девчонкой, которой нравилось командовать слугами и заботиться о домочадцах. Любовь, первая, запоздалая, нежданная, наполнила ее тело невиданной до селя энергией. Она летала, смеялась и шутила. И случилось чудо! Князь Муравинский тоже совершенно потерял голову. Они говорили часами, спорили, скакали на лошадях, воспитывали Николая. Время летело как стрела, пущенная в мишень. Именно времени им и не хватило. Вернее, ей не хватило. Если бы князя не вызвали тогда в штаб, у них был бы еще месяц. Тогда Мария точно пропала бы в своей любви, забыла бы все свои обязательства перед Воронцовыми и, скорее всего, сказала бы «да» на предложение Дмитрия Макаровича. Увы, Муравинскому надлежало срочно отбыть в Петербург. Но накануне отъезда он признался своей Машеньке:

— Я люблю тебя! Будь моей женой!

Мария Федоровна испугалась косых взглядов, осуждения, сплетен. Она слишком еще плохо знала Дмитрия, чтобы бросать свой привычный и вполне благополучный образ жизни.

— Я вдова! — сказала она тогда сурово, развернулась и ушла.

Князь Муравинский уехал, не сказав ей больше ни слова, даже увидеться с ней на прощание не пожелал. И вот спустя десять лет снова явился в Москву.

— И какого лешего ему здесь понадобилось! — пнула в сердцах ни в чем не повинную танкетку княгиня.

Она умылась, позавтракала и решила съездить к Николаю, узнать, а вдруг Нифонтову все-таки удалось скомпрометировать Анну. Очень хотелось порадоваться чему-нибудь. Да и достойно поблагодарить за веер тетушку обязывали правила хорошего тона.

При выборе наряда Мария Федоровна поймала себя на том, что черные и темно-фиолетовые платья ее раздражают. Она выбрала шоколадное шелковое, с рукавами три четверти и круглым вырезом. Его нельзя было назвать кокетливым, но и уныние оно не навевало.

Рассматривая себя в зеркало, Мария Федоровна улыбнулась своему отражению. Несмотря на совсем не юный возраст, она сохранила стройную фигуру и живой блеск серых глаз, а ее густые каштановые волосы так и не тронула седина. Полюбовавшись собой, женщина напомнила сама себе:

— Нужно что-то решать с Соней. А то еще, чего доброго, принесет во дворец Воронцовых в подоле…

Отправившись к Шереметьевым, она прихватила с собой кулебяку. У Марфы она всегда хорошо получалась. Соню она оставила дома под предлогом учебы:

— Посиди, почитай Стефани-Фелисите де Жанлис. И французский подтянешь, и подумать будет о чем, — сказала она на прощание.

Соня с лицом человека, съевшего лимон, послушно отправилась в библиотеку.

Во дворце Шереметьевых Марию Федоровну встретила Анна Аверина.

— Князь дома? — не удостоив девушку приветствием, надменно спросила княгиня.

— Да. Он занят. У него гости.

— Доложи! — снимая шляпку, приказала Мария Федоровна.

— Вот еще, — задрав свой лисий нос и прищурив хитрые, живые глазки, откликнулась Анна, — Помнится, вы говорили, что вы здесь хозяйка и дом знаете, как свой. Вот сами идите и докладывайте о себе. А я пойду пироги с Симкой печь. Для гостей. Нужно же с чем-то чай подавать. Они в кабинете. Найдете, не заблудитесь.

От возмущения Мария Федоровна запыхтела словно закипающий чайник, но эта невозможная наглая девица даже слушать ее не стала, развернулась и убежала на кухню.

Княгиня Воронцова не стала ее окликать и вручать кулебяку.

— Мы и сами съедим! Не для вредных девчонок я ее несла, — ворчала Мария Федоровна, поднимаясь по лестнице.

Подходя к тяжелой дубовой двери кабинета, княгиня замедлила шаг, оправляя подол, приглаживая прическу. К несчастью, уже на подходе она узнала низкий глубокий баритон Дмитрия Макаровича и отчетливо расслышала сказанную им фразу:

— Ах, Николай, я бы очень хотел помочь вам с Анной получить благословение на брак от родственников. Если мне удастся завоевать сердце твоей тетки, может быть, оно смягчится, и тогда она поймет, что такое любовь. Уверен, счастливая женщина не станет лишать счастья других.

Слушать ответ племянника Мария Федоровна не стала.

— Княгиня Воронцова не позволит использовать себя и играть на своих чувствах! — прошипела она и бросила кулебяку в дверь кабинета.

Подхватив тяжелый подол, она побежала прочь из этого ужасного дома, где нет ни одного благородного человека!