ГЛАВА 10

Я до последнего думала, что он не согласится. За час до назначенного времени, уже надеялась, что откажется под любым предлогом. Но уже через полчаса лихорадочно ходила по квартире с сотовым в руке, судорожно придумывая оправдание, почему всё отменяется и приезжать Рязанову не следует. На моменте составлении моей мысленной речи с пламенными извинениями, я выглянула в окно и поняла, что опоздала. Во двор моего дома въезжал «монстр», а через секунду в моей руке ожил телефон, причём так неожиданно, что я его с испугу чуть было в отрытое окно не выбросила, но вовремя опомнилась.

Позволила себе несколько секунд трусливо смотреть на вибрирующий смартфон, на экране которого высветилась знакомая фамилия, а после с тяжёлым вздохом нажала «ответ» и приложила корпус к уху.

– Привет, не отвлекаю? – услышала я звуки «простуженного» голоса.

– Привет, – нервно улыбнулась я, словно меня могли видеть. – С чего ты взял?

– Просто предположил, – сообщили мне после секундной паузы. – Я звоню сказать, что освободился чуть раньше и жду тебя внизу. Как будешь готова, можешь выходить.

Затравленно посмотрела на своё отражение в зеркале, и чуть было не захныкала. С выдумкой «отмазок», я как-то забыла про сборы и сейчас стояла в пижамных шортах и местами заляпанной краской майке. Вот блин! Мало того, что до одиннадцати осталось всего пятнадцать минут, так теперь у меня ещё «стимул» в машине в режиме ожидания.

Отменить всё и отправить мужчину с извинениями восвояси захотелось с утроенной силой, несмотря на то, что вчера сама же его и попросила, чтобы сопровождал меня сегодня.

– Даш? – услышала я недоумевающий голос. – У тебя всё хорошо?

– Да, – вздохнула я и прикусила губу, прикидывая в уме, что краситься мне смысла нет, значит, уже сэкономила как минимум десять минут, на крайний случай надену тёмные очки. На улице жара, потому достаточно будет одного платья, которое у меня уже висит заготовленное. А волосы достаточно просто расчесать, благо, я так удачно их укоротила. – Минут через десять – пятнадцать спущусь, – пообещала я.

– Хорошо, – легко согласился он. – Жду, – и дал «отбой».

Уложилась вовремя, и ровно в одиннадцать вышла из подъезда. Рязанова увидела сидящего на лавочке. На этот раз он не курил и при виде меня сразу поднялся, опираясь на свою трость.

– Привет, – вновь поздоровалась я, невольно улыбаясь.

– Здравствуй, – улыбнулся он в ответ, что, как я уже знала, давалось ему с трудом, потому оценила. – Ты быстро.

– Разве? – подняла я брови. – Пятнадцать минут, как и обещала… – неуверенно начала я, с сомнением посмотрев на свои наручные часы. Может, торопятся?

– В том-то и дело, что вышла, как и обещала, – усмехнулся он. – Обычно вы, женщины, пунктуальностью не страдаете.

– Приму за похвалу и стану считать себя исключительной, – фыркнула я оскорблённо, но слабую улыбку сдержать не смогла.

– Я не сомневался. Ну что, едем? – спросил он и протянул мне ладонь. От его вопроса реальность вновь обрушилась на меня, и я чуть было трусливо не сорвалась в спасительное укрытие подъезда. Даже оглянулась за спину и с тоской подумала, что провожусь с ключами непозволительно долго, прежде чем открою подъездную дверь. – Если не хочешь, так и скажи, я пойму, – произнёс он, понаблюдав за мной, когда я с обречённой моськой обернулась и посмотрела на «монстра» в нескольких метрах от нас.

Подняла удивлённый взгляд на мужчину и вдруг поняла, что он говорит правду и не обидится, если я вот здесь и сейчас просто скажу ему, что передумала и его компания мне не нужна. Почему-то эта мысль придала мне больше решительности, чем возможное посещение кладбища в одиночестве. Сегодня ровно два года, как не стало родителей и, как и в прошлом году, я хотела навестить их могилу. Вот только я отлично помню, что было в прошлом году, когда я осталась со своим горем один на один перед портретами любимых. Ведь брат был «по уши» в работе и мне составить компанию не собирался. Екатерина, даже будь у нас хорошее общение, только-только родила сына и оставить его не могла. А Ваня… Честно, я даже не помню, какой предлог он тогда придумал, чтобы не ехать. И это было больно… и страшно. Повторять тот опыт не хотелось.

Почему-то кандидатуру Екатерины я даже не рассматривала в спутницы, хотя уверена, что она не отказала бы. Потому в порыве отчаяния я вчера попросила сопроводить меня Рязанова, почти не сомневаясь, что он сразу откажет. Или после, сославшись на срочные дела. Наверное, он был прав, и открываться чужому человеку всё же проще. Я бы не хотела, чтобы то, что может произойти на кладбище, увидел брат, или его жена. Не отказал, не сослался, даже приехал раньше. А теперь ещё и проявляет понимание. Я уже начинаю его бояться. Он робот?

– Нет, всё в порядке. Просто нервничаю. Можем ехать, – заверила я, и сама протянула ему свою ладонь, которую он обхватил своей, чуть сжав, и повёл к своей машине. Шофёр опять не показался. Уже привычно мне помогли сесть, где я тут же пристегнулась, мужчина сел сам, пристегнулся, и мы плавно выехали со двора.

Образовалась тишина, но она меня сейчас не волновала. Мыслями я была далеко, отчего вздрогнула, когда почувствовала прикосновение к своей ладони, что лежала на сиденье. Медленно, словно неуверенно, мои пальцы накрыла широкая, горячая и сухая мужская ладонь, а после чуть сжала, оставляя возможность отодвинуться. Запрещая думать о своих действиях, не отворачивая лица от окна, я не стала отнимать свою руку, позволив себе сжать мужские пальцы в ответ. Мою кожу на ладошке ласково погладили большим пальцем, а после осторожно сместили руку, сплетая наши пальцы. Так мы и ехали, молча, держась за руки, а мои грустные мысли вытеснил один вопрос, почему такое невинное прикосновение и знак поддержки чувствуется мной так остро?

***

Когда до могилы родителей оставалось несколько десятков метров, я замедлилась, крепче вцепившись в локоть Рязанова, а после подняла на мужчину жалобные глаза. Чего не отнять у этого человека, он понимал всё с полувзгляда. Не знаю, хорошо ли это, плохо ли. Вот и сейчас:

– Я подожду поблизости, – с понимающей улыбкой сообщили мне, отчего я благодарно кивнула и с некоторой неохотой отлепилась от мужчины. Приблизиться к памятнику и взглянуть на родные лица оказалось сложно. Мелькнула мысль, что Вовка выбрал очень неудачные фото, и было бы лучше поступить так, как хотела я – портреты моего производства.

После вспомнила, что на стадии разговоров всё и осталось, так как кисть в руки я в тот период и до недавнего времени даже не помышляла брать. Потому у брата просто не осталось другого выхода, как взять фото из архива. Не было причин оттягивать с памятником и ждать, когда я, наконец, «разрожусь». Брата винить не получается, а вот на моей совести появился ещё один неприятный груз.

– Мам, пап, привет, это я, – произнесла я с глупой, нервной улыбкой, махнув изображениям рукой, а после сцепила дрожащие руки между собой, поняв, что мне банально некуда их деть. – Давненько я к вам не приходила, – покаялась и прочистила горло, которое моментально сдавило. – Кажется, с момента установления памятника, – неуверенно протянула, и глубоко вздохнула, чувствуя, как трясутся не только руки, но и голос. – Простите. Да, мам, я знаю, что тебе бы тоже не понравилось твоё изображение и ты бы хотела выглядеть иначе, – вздохнула я виновато, посмотрев на красивую брюнетку, с милой, доброй улыбкой и потрясающими карими глазами. – Я виновата. Пап, ты как всегда неподражаем, хотя рубашка явно не подходит. Собственно, только без обид, – серьёзно посмотрела я на статного мужчину с проседью и в очках, делающего его лицо холодным и строгим, но на самом деле скрывающих очень доброго и отзывчивого человека, который очень любил посмеяться. – У тебя всегда были с этим проблемы, но мы с мамой боялись тебе об этом рассказать, чтобы не обидеть. Помнишь ту, в жёлто-зелёную клетку, которую ты так любил? – шмыгнула я носом, понимая, что изображение отца размывается от выступивших слёз, которые я отчаянно пыталась сморгнуть, не желая упустить из вида любимое лицо, самого потрясающего мужчины. – Так вот, я её тогда не случайно краской испачкала. А по просьбе мамы. Просто рубашка сидела на тебе ужасно, отчего ты становился похожим на лимон, но не вёлся на обычные мамины хитрости, несмотря на то, что она завалила твой шкаф новыми рубашками. Мне стыдно. Ты тогда так расстроился, но я уже обещала маме, что промолчу. Прости меня.

Я замялась, отведя взгляд, надеясь призвать спокойствие. Пока я ИХ не видела было легче.

– Мам, – посмотрела я на изображение улыбающейся красивой женщины, которую ни капли не испортил возраст. – Раз уж я решила тебя сдать, будет справедливо, если я скажу, что папе всегда не нравился твой борщ, хотя он никогда тебе об этом не говорил. И он кис уже в первый день, потому что папа намеренно лил в кастрюльку сметану или ряженку, чтобы уже к ужину вся кастрюля блюда была непригодна. По правде говоря, борщи у тебя никогда не получались, потому мы с Вовкой всегда тебя отвлекали, позволяя папе сделать своё чёрное дело, – хохотнула я, смахивая со щеки первую слезинку. Нужно было брать платок. Почему я не подумала? А! Точно, я же торопилась! – Простите, что-то я совсем расклеилась. Я помню, что вы не любите слёзы. Прошу меня извинить. Обстановка, знаете ли, располагает, – развела я руками, досадуя, что нос и лицо приходится утирать рукой. – У меня всё хорошо, – с преувеличенной жизнерадостной улыбкой сообщила я, а после несколько минут описывала последние новости.

– … а ещё Егорка недавно сказал первое слово! Катька с Вовкой не соглашаются, но я точно знаю, что это исковерканное слово «Няня», он всегда говорит одно и то же, когда видит меня. Пусть и немного коряво. А его родители просто злятся, что их сын назвал меня, раньше их, – важно заметила я, хотя удержать дрожь подбородка становилось просто невыносимо, а шмыгала распухшим и мокрым носом я уже неприлично часто. Мама бы расстроилась. – Очень жаль, что вы так и не увидели Егорку. Он просто замечательный. Такой славной, умный, добрый и сообразительный. И словами не передать, как я жалею, что он никогда не увидит вас живыми. Вы бы стали просто удивительными бабушкой и дедушкой. Простите, что я лишила вас этой возможности, – всхлипнула я и разразилась рыданиями, закрыв лицо ладонями и сев на корточки. – Простите! Простите, это не правильно, не правильно! Всё не должно было обернуться так! Вы были как всегда правы, но мне не хватило мозгов, этого понять. Я знаю, что вы меня не простите, и Вовка не простит. Егорка тоже, ведь я лишила его любящих бабушки и дедушки. Мне жаль, так жаль. Я каждый день прошу прощения… Простите…

– Достаточно, – услышала я над собой холодное и резкое, а после почувствовала, как меня хватают за локоть и дёргают вверх, ставя на ноги. Открыла заплаканное лицо и встретилась со злыми карими глазами. Мужчина разглядывал меня с секунду, дёрнул щекой, а после поволок меня в сторону от могилы родителей.

– Что ты делаешь? – возмутилась я громко и попыталась вырваться из цепкого, стального захвата его пальцев. – Пусти меня немедленно!

Несмотря на то, что мужчина хромал, очень скоро он усадил меня на ближайшую лавочку, спиной к могиле родителей, опустился рядом и протянул мне белоснежный платок, который достал из кармана пиджака.

– Утрись, – холодно заметил он, пока я изумлённо палилась в его лицо, стараясь подыскать слова покрепче, чтобы обматерить нахала. – Сейчас принесут воду, ты же не хочешь, чтобы тебя увидели в таком состоянии? – добавил он, отчего я тут же удивлённо моргнула и даже хрюкнула, моментально забыв про мат. – У тебя, кажется, даже уши мокрые. Это я так, если ты не знала. Но если так и задумано, то извини, – продолжил он невозмутимо и посмотрел куда-то вдаль. – О, как раз Павел идёт с бутылкой.

Это подействовало, я выхватила из его рук платок и стала судорожно утираться, и даже смачно высморкалась. В моем воспалённом мозгу даже не возникла мысль, что меня банально развели. Нет, мужчина из машины и правда вскоре подошёл, и даже вместе с бутылкой, но к тому моменту я уже приняла вид человека, а не амёбы. Однако поведение Рязанова показалось мне как минимум возмутительным. Поэтому, когда водитель подал мне бутылку с водой и скрылся в обратном направлении по кивку своего начальника, я спросила:

– Что это сейчас было?

– У тебя была истерика, – невозмутимо ответил он и достал сигарету из пачки, что хранилась у него в кармане. Повертел в руках, словно размышляя о чем-то, а после засунул обратно в упаковку, и выбросил в урну. – Давно пора было бросить, – ответил он на мой взгляд.

– То, что по твоему мнению у меня была истерика, ты считаешь достаточным поводом, чтобы вмешиваться? – не стала я уходить от темы.

– Да, – просто ответил он и спокойно посмотрел в моё лицо. – Я слышал твои слова. Хотел подойти и предложить платок, когда заметил, что ты плачешь, но расслышал то, о чем ты говорила. В чём ты так винишь себя, Даша?

– Тебе какое дело? – насупилась я, чувствуя, что подбородок вновь затрясся, а на глаза наворачиваются слёзы.

– Я пытаюсь помочь. И мне неприятно видеть, как ты плачешь.

– Ну, так не смотри, – грубо отозвалась я, а после призвала себя к порядку и глубоко вздохнула, промокнув платком текущий нос. – Прости. Я не хотела на тебя срываться.

– Ничего, переживал и худшие моменты, – усмехнулся он. – Так в чём ты себя винишь, Даш? Ты никак не могла повлиять на авиакатастрофу, в которую попали твои родители. Глупо винить себя в том, чего не могла предотвратить. Тем более – так убиваться на протяжении двух лет.

– Ты не понимаешь… – прошептала я, помотав головой и закусив губу до боли, – это действительно моя вина. То, что они оказались на борту того самолёта. Не должны были, но оказались. И причина тому – я! – выкрикнула я и вновь заплакала. Через несколько секунд почувствовала, как меня обхватывают за плечи, а после притягивают к мужской груди, позволяя уткнуться мокрым лицом в дорогую ткань рубашки. Почему-то отстраняться я не стала, вдруг поняв, что вцепилась пальцами в пиджак мужчины, боясь, что он захочет меня отстранить. Но он лишь молча гладил меня по спине и плечам, мужественно ожидая, пока я успокоюсь. Минут через пять поняла, что слёз уже нет, а я лишь коротко вздрагиваю всем телом, тяжело дыша через рот. А ещё основательно замочила грудь моей «плакательной жилетки» и устыдилась. Медленно отстранилась и виновато подняла глаза на лицо мужчины. Недовольства или брезгливости я за ним не заметила, но с Рязановым ни в чём нельзя быть уверенной. – Прости.

– Может, хватит уже извиняться? – вздёрнул он бровь. Чуть было вновь не извинилась и отвела взгляд. Мы какое-то время помолчали. Я всё ждала вопроса от мужчины, но он ничего не говорил и даже не смотрел в мою сторону. Однако каким-то внутренним чутьём поняла, что его мучает интерес. Но из чувства такта он не спросит. И я за это была ему благодарна.

– Ваня всегда не нравился моим родителям. Я знала это, несмотря на то, что они никогда меня не ограничивали и не навязывали своё мнение. И были не против, когда мы просто с ним встречались. Уверенна, они надеялись, что это моё временное увлечение, и вскоре мы расстанемся, – заговорила я, как бы между прочим, но мужчина заинтересованно обернулся в мою сторону. Я предпочитала смотреть лишь вперёд, боясь сбиться. – В Турции папа был приглашённым критиком на одной из выставок художников. Позвал и нас, сказав, что после мероприятия можно устроить отпуск на неделю. Мы с Ваней уже встречались к тому моменту почти два года, карьера моя шла в гору, я была востребована и любима и решила что небольшой отдых, после продуктивной работы мне не помешает. Мы с Ваней присоединились. Звали ещё и Вовку с его женой Екатериной, но брат с головой ушёл в работу, а жена ему помогала, потому они отказались, – воспоминания давались с трудом, потому я сделала передышку, чтобы продолжить. – Отец снял целый домик на берегу моря, и три дня я была счастлива. Рядом любимые, а вокруг почти что рай. Что может быть лучше? Только предложение руки и сердца от возлюбленного, – горько усмехнулась я, потерев палец со следом от кольца, который не снимала два года, но теперь похороненного в недрах шкатулки с украшениями. – Естественно я согласилась, почему нет? Квартиру я совсем недавно купила, картины продаются хорошо, и накоплений, вроде бы достаточно. Да и жених заверял в любви… – шмыгнула я, утерев нос в очередной раз. – Ваня прекрасно видел, что мои родители известные, в общем-то, люди, относятся к нему с прохладой, потому пытался убедить меня отложить с этой новостью и подготовить сначала родителей. Но я и слушать не хотела, пребывая в какой-то глупой эйфории, заверяя, что он всё себе надумывает, и родители его на самом деле любят, потому что его люблю я и они не будут против. В тот же вечер я рассказала о новости маме с папой, надеясь, что они меня поддержат и разделят мою радость. Но ошиблась. Сейчас я уже понимаю, что они пытались быть максимально деликатными, говоря, что возможно мы торопимся, и не следует спешить с таким важным делом, как замужество. И я сорвалась. В тот день я наговорила многое, о чём пожалела уже спустя час. Страшные, несправедливые вещи. Даже умудрилась упрекнуть и обвинить в том, что родители мне завидуют, ведь мама так и не стала известной художницей, а папа стал востребованным критиком только после того, как обо мне узнали. Естественно это было не так, но слова уже прозвучали, а стоящий за моей спиной жених, с видом «я же говорил», не дал мне тут же извиниться. Меня бы простили. Я верю, что простили бы, если бы я сразу извинилась. Но я не стала, потому что пришлось бы откладывать со свадьбой, а значит признать, что я всё ещё завишу от мнения родителей относительно моей личной жизни. Я вообще очень часто говорю то, о чём потом жалею. Да и остановить меня очень трудно, если уж завелась.

– Да, я заметил, – с улыбкой произнёс мужчина, отчего я тоже невольно улыбнулась и продолжила:

– Родители знали меня хорошо. Папа, кажется, лучше всех. Он знал, что мне нужно дать время и я сама ко всему приду. Да я уже через пять минут, как родители оставили меня с женихом, решила, что не так уж мне и нужна эта свадьба и спешить мне некуда. Но опоздала. Маму я сильно обидела и родители приняли решение вернуться домой. Обменяли билеты и уже через два часа улетели ближайшим рейсом до Москвы. Они хотели поговорить, когда я уже вернусь в наш город. Но через час по всем местным новостям было сообщение о крушении самолёта. Того самого, на котором улетели родители, – произнесла я и замолчала, готовясь к тому, что мужчина накричит, выругается или хмыкнет в конце концов. Хоть какую-то реакцию и проявление того, насколько меня презирают. – Самолёт потерпел крушение уже через десять минут полёта. Многие и прежде в отзывах писали об этой авиакомпании и их самолётах нелестные отзывы, но их почему-то всё не закрывали. После выяснилось много грязи с коррупцией, кумовством и прочим. Авиакомпанию закрыли. Но уже после трагедии, – вздохнула я. – Неисправность в двигателе, – механическим голосом продолжила. – Упал над морем, и никто не выжил. Многие трупы так и не нашли. И больше всего на свете я просила Господа, чтобы тела моих родителей были в их числе. Ведь в таком случае есть вероятность, что они могли выжить. Сама себя обманывала, но всё же… – грустно засмеялась я и быстро оборвала смех. – Тела моих родителей нашли в числе первых. Я сама была на опознании. Вот только вывезти тела из страны оказалось очень сложно, не в моем состоянии было разбираться в местных законах. Родителей кремировали, и все, что у меня от них осталось – это две урны с пеплом. Вот так улетала я из России с родителями в рай, а прилетела с прахом из ада…

– В этом нет твоей вины, Даша… – услышала я и сдавленно хныкнула, вновь закусив губу, и затрясла головой.

– Нет! Ты что, не слышал меня? Это из-за ссоры со мной они оказались в том самолёте! – выкрикнула я.

– Ты не могла знать, что такое может случится. Мы не всемогущи, чтобы всё предугадать. Люди ссорятся и это нормально. Никто не знает, к чему каждая ссора может привести. Разве я мог предположить, что из-за банальной ссоры с девушкой стану инвалидом? – задал он вопрос, на который я не смогла найти ответа. – И знаешь, сейчас мне уже не столь важно, по чьей вине произошла эта ссора. Это моя жизнь и только я несу за неё ответственность. Я мог бы остаться тогда в баре с друзьями и пить в клубе дальше, отмечая успешную сделку. Я мог бы вызвать такси и поехать домой пораньше и избежать неприятного разговора с невестой. Я мог бы не обратить внимания на упрёки девушки или попросить прощения и поговорить потом. Я мог бы остаться дома после того, как она уехала после ссоры, проспаться, а уже потом мириться. Я мог банально пристегнуться и избежать множества неприятностей. Но ничего из этого я не сделал. Точно так же, как твои родители могли проверить добросовестность авиалинии, прежде чем садиться в их самолёты. Многое могло бы не произойти, поступив так, а не иначе, но случилось то, что случилось. Твоя вина лишь в том, что ты сказала не подумав. Но это к смерти твоих родных не имеет никакого отношения. Понимаешь меня?

– Кажется… – неуверенно кивнула я, но соглашаться не торопилась. Однако от его слов мне стало немного легче дышать, и груз вины ощущался не таким огромным, каким я ощущала его прежде.

– Ты хочешь побыть здесь ещё, или можем ехать? – спросил он, осторожно смахнув пальцем предательскую слезинку на моей щеке. Я натянуто улыбнулась, смущённо отведя взгляд, и обернулась на могилу родителей.

– Им бы не понравилось то, что я сегодня устроила… – произнесла я. – А вот уверенности, что этого не повториться, у меня нет, как и желания огорчать их ещё больше. Лучше приехать, когда наберусь больше сил и мужества.

– Они бы тобой гордились, – улыбнулся Илья, когда я к нему обернулась. – Ты умница, – встав сам и протянув мне руку, чтобы помочь подняться с лавочки, произнёс он. Я поднялась и позволила повести меня в сторону выхода с кладбища.

– Могу с тобой поспорить… – грустно улыбнулась я, бросив последний взгляд на памятник из светлого камня.