Глава 22: · Ласковые голоса

Медведь пристально уставился на нас маленькими глазками. Какие там, на хер, луки! Его шкуру копьём-то хрен пробьёшь.

Словно убедившись, что самоубийц среди нас нет, и стрелять в него никто не станет, медведь зубами ухватил Божена за шиворот и неторопливо поволок в лес.

При этом он беззастенчиво повернулся к нам толстой мохнатой жопой. И смотреть на неё было куда спокойнее, чем на оскаленную пасть.

Я услышал треск кустов, а потом плеск воды в придорожной канаве.

Плюх!

И всё стихло.

Минут пять мы с Прошкой стояли, прислушиваясь.

Затем из-за толстой сосны бесшумно, как тень, появился Джанибек. Он на ходу убирал лук в чехол.

— Большой медведь, — покрутил головой Джанибек. — Песдец священнику. Сейчас он его прикопает под ёлкой, ветками и землёй завалит. А когда протухнет — съест.

Остальные дружинники тоже вышли из леса. У Сашки с Гришкой глаза горели.

Молодёжь, ипать!

Мишка, закусив губу, смотрел на мёртвых коней.

— Надо хабар собрать и бойцов похоронить, — веско сказал Прошка.

— Время потеряем, — возразил Джанибек.

Прошка мрачно взглянул на него, потом на меня.

Я кивнул.

Пока уцелевшие доскачут до города и вернутся с подмогой — мы успеем уехать далеко.

Только херня не в этом. Теперь они знают, куда мы едем. Или догадываются, но это один хер.

Прошка вытащил из-за пояса топорик и стал копать яму возле корней вывороченной ветром ёлки. Мишка молча принялся ему помогать.

— Идёмте, парни! — кивнул Джанибек Сашке и Гришке.

Парни растерялись. Только сейчас поняли, что ухлопали своих вчерашних товарищей.

— Там дядька Захар, — нерешительно протянул Сашка.

— Бывает, — равнодушно пожал плечами Джанибек. — Не мы их — так они бы нас похоронили.

Оглядываясь по сторонам, он быстро спустился с холма. Парни переглянулись и пошлёпали за ним.

А я вытащил из-за пазухи зеркальце. Надо посоветоваться с Сытиным.

Я представил себе Сытина и провёл пальцем по стеклу. Зеркальце часто завибрировало. В глубине его проступила надпись.

Абонент временно недоступен.

Бля! Опять он в библиотеке засел, что ли?

Попробовал ещё раз, с тем же результатом.

Тогда я набрал Глашку.

Зеркальце абонента находится вне зоны действия магической сети.

Сговорились они, что ли?

Ко мне подошёл Джанибек.

— У них немного денег было, Немой! Делим поровну на всех?

Я кивнул. Мёртвым деньги не нужны, а живым пригодятся.

Сашка с Гришкой, пыхтя от натуги, тащили колчаны со стрелами и сёдла с убитых лошадей.

Джанибек улыбнулся.

— Оружие оставим. А стрелы и сёдла возьмём с собой.

Дружинники быстро стащили трупы в яму и засыпали их землёй. Прошка поставил над могилой крест, связанный из двух палок, и с боков придавил его булыжниками.

— Ну, что, едем? — нетерпеливо спросил меня Джанибек.

Едем! Уберёмся отсюда подальше, а там будем думать — куда податься.

Я вскочил в седло и больно шандарахнулся коленом о дорожную сумку.

Пля! Сытинский свёрток!

Я запустил руку в сумку и вытащил свёрток. Ножом разрезал верёвку, развернул мешковину. Точно, бочонок!

Я поддел крышку ножом, но она не поддавалась. Тогда я жестом попросил у Прошки топорик.

В бочонке оказался густой жёлтый мёд. С лезвия топора в него насыпались крошки серой лесной земли. Я осторожно достал их пальцем. Облизал. Вперемешку с липкой сладостью на зубах захрустел песок.

В голове отчётливо возникла картинка. Медведь в обнимку с поросёнком шагают в какие-то ипеня, распевая весёлую песню.

Медведь, бля!

Я взмахом руки остановил дружинников. Слез с коня и поставил бочонок с мёдом на дорогу.

Кусты бесшумно раздвинулись. Из них вышел крепкий загорелый старик в серой подпоясанной рубахе, серых штанах и лаптях. Борода у старика была до колен, чтоб мне сдохнуть!

Глаза Джанибека стали круглыми. По лицу было видно, что степной следопыт пытается понять — как это он проипал человека в пяти шагах от себя.

— Ну, здорово, Немой! — хитро улыбнулся старик.

Протянул мне крепкую коричневую ладонь.

— Потапыч!

— Шайтан! — прошипел себе под нос Джанибек.

— Бочонок-то мог бы и не открывать, — покачал головой Потапыч. — Эвона, как крышку расковырял!

Он поставил крышку на место и слегка пристукнул по ней кулаком. Потом легко подхватил бочонок подмышку.

— Ну, идите за мной, что ли! — сказал он и нырнул в кусты.

Мы, ведя коней в поводу, ломанулись за ним.

Хорошо, что кусты росли только вдоль дороги. Дальше шёл светлый сосновый лес без подлеска.

— Может, верхом поедем, отец? — спросил Потапыча Прошка.

— Тут недалеко, — махнул рукой старик. — Но ежели ходить непривычны — садитесь верхом.

Мы переглянулись и сели в сёдла.

Честно говоря, я ожидал, что старик сейчас обернётся медведем. Но он просто пошёл чуть быстрее. Потом ещё чуть-чуть, и ещё. Пока кони не перешли на рысь.

А серая рубаха всё так же мелькала впереди между коричневых стволов.

— Шайтан! — восхищённо бормотал себе под нос Джанибек. Его глаза так и не вернулись к нормальным размерам.

— Леший это, — неожиданно сказал молчавший до сих пор Мишка. — Заведёт нас и бросит на съедение волкам.

Прошка строго посмотрел на него и негромко заметил:

— Херовый это дружинник, если сам волка сожрать не может.

Сашка с Гришкой расхохотались.

— Поехали быстрее! — поторопил нас Джанибек. — Шайтан ждать не будет.

Мы поторопили коней.

Минут через двадцать кони вынесли нас на небольшую поляну над обрывистым берегом неширокой лесной речки. Посреди поляны, прямо под раскидистой сосной стояла крохотная низкая избушка, крытая дёрном.

На опавшей хвое возле избушки неподвижно лежал Божен.

Дружинники охренели.

Джанибек в очередной раз пробормотал:

— Шайтан!

И передвинул на поясе саблю.

Сашка с Гришкой побледнели и чуть не сдристнули обратно к дороге.

Я вполне мог их понять. Ночевать в крохотном теремке вместе с медведем — то ещё развлечение, бля!

Интересно, на кой хер лесному колдуну понадобился дохлый святоша? Не жрать же он его будет?

Не, так-то пусть жрёт! Главное — чтобы не при мне, и не слишком громко чавкал!

Мне по хер. Голову даю на отсечение, это именно Божен навёл на наш след погоню. И подставил четверых человек под стрелы.

Прошка вопросительно посмотрел на меня. Я спрыгнул с коня и подошёл к Божену.

Охренеть! Святоша был жив!

Божен дышал тяжело, со свистом. На лбу кровоточили три глубокие царапины от когтей. Левая рука вывернута. Глаза закатились под лоб. Сквозь полузакрытые веки виднелись полоски белков. Из правого бедра сквозь дыру в рясе торчало обкушенное древко стрелы.

Джанибек тоже подошёл вслед за мной.

— Помрёт скоро, — сказал он, глядя на священника.

— Не помрёт! — отозвался Потапыч.

Он уже успел нырнуть в свой теремок и припрятать бочонок с мёдом.

— Разведите костёр! — скомандовал он дружинникам. — Только не под сосной, а подальше, вон там! А ты, парнишка, воды принеси!

Потапыч вручил Гришке деревянное ведро.

Когда костёр разгорелся, Потапыч накалил на огне небольшой острый нож.

— Придержите-ка его! — кивнул он на Божена.

Я уселся на ноги святоши, а Прошка осторожно, но крепко прижал к земле его плечи.

Одним точным движением ножа Потапыч расширил рану вокруг обломка стрелы. Завоняло жареным мясом и салом.

Божен дёрнулся и застонал, не приходя в сознание. По бледной коже священника потекла свежая кровь.

Потапыч выдернул из раны окровавленный наконечник с крупными зазубринами. Кровь потекла сильнее, но не пульсировала и не била фонтаном.

— Согни-ка ему ногу, Немой! — скомандовал Потапыч.

Я согнул правую ногу Божена. Потапыч отложил обломок стрелы, обтёр рану и туго перетянул её чистой тряпкой.

Потом легко поднял упитанного святошу на руки. Пригнувшись, пронёс его в низкую дверь избушки.

— Ни хера себе! — восхищённо сказал Прошка.

В дальнем углу поляны уже потрескивал костёр. Дружинники расседлали коней и пустили их пастись.

Вернувшись, Потапыч положил в костёр несколько круглых речных булыжников величиной с кулак.

Когда камни нагрелись, он двумя палочками ловко перекидал их в деревянное ведро. Вода в ведре помутнела и забулькала. От неё пошёл пар.

Потапыч бросил в ведро пучок сушёной травы и плотно закрыл крышкой.

— Жратва у вас есть? Или в лес идти? — спросил он.

Мы с Прошкой порылись в мешке. Свежий хлеб, варёные яйца, сушёное мясо и рыба. Мешочек ячменной крупы.

— Ну, нормально! — оценил Потапыч. — на похлёбку хватит, а корешков я вам подкину. Так, и хуле вы сидите? Разбивайте лагерь, варите еду. Шалаш стройте. В хибару я вас не пущу — места нет.

Он наклонился и поднял с земли обломок стрелы с наконечником. Недовольно покачал головой и протянул Джанибеку.

— Дрянь свою зазубренную забери. Выдумали тоже — в живую тварь такой хернёй стрелять!

Джанибек молча выдернул обломок древка и спрятал наконечник.

Прошка кивнул Сашке. Тот, покосившись на Потапыча, взял топор.

— Рогатины надо вырубить для котла, — нерешительно сказал он.

— Руби, — разрешил Потапыч. — Только берёзы не трогай. Найди ольху, или иву. К воде спустись, там найдёшь.

Обрадованный Сашка живо скатился по обрыву к речке. Через минуту снизу послышался лёгкий стук топора.

Мишка молча вытащил из дорожной сумки жестяной котёл и тоже спустился к воде.

— Ну, что, Немой! — помолчав, сказал Потапыч. — Пойдём!

Это куда ещё?

— Буду тебя уму-разуму учить.

Мы с Потапычем отошли за избушку. Он оглянулся по сторонам. Убедился, что ни дружинники, ни кони нас не видят.

— Гляди, Немой, и не пугайся!

Превращение произошло мгновенно. Только что был Потапыч — и вот на его месте стоит на задних лапах огромный медведь. Я не мог оторвать взгляд от семисантиметровых коричневых когтей. Такие полоснут — и песдец!

Медведь мягко опустился на четыре лапы, и меня обдало жарким дыханием хищника.

Ипать!

Маленькие глазки зверя внимательно смотрели на меня из-под широкого косматого лба. В коричневой жёсткой шерсти медведя заметно пробивалась серебристая седина.

Медведь встал на дыбы и исчез. Передо мной, улыбаясь в седую бороду, снова стоял Потапыч.

В одежде, бля!

— Теперь ты, Немой.

Я привычно скинул сапоги. Стянул штаны и рубаху. Потапыч терпеливо ждал.

Перекидываемся, Немой!

В голове привычно щёлкнуло. Я упал на четыре лапы, выпустил когти и снизу вверх посмотрел на Потапыча.

— Хера себе! — проворчал Потапыч. — Камышовый кот! Крупный! Нормально ты устроился, Немой! Ну, давай обратно!

В голове снова щёлкнуло. Под смех Потапыча я поднялся с четверенек.

— Ох, бля! — смеялся старик. — Немой, ты что, на задние лапы не можешь встать, прежде, чем перекидываться? Так и будешь на карачках ползать каждый раз?

Бля, а я как-то и не сообразил!

— Мда! И что, ты каждый раз без шмоток остаёшься?

Я угрюмо кивнул.

— Ох, Васька! Я же ему рассказывал. И тридцати лет не прошло — он уже забыл. Всё мимо ушей! Ну, конечно! Ему-то не надо — он же не перекидыш.

Потапыч вытащил из кармана штанов здоровенные ножницы.

— Давай, перекидывайся обратно! Стричь тебя буду. Походишь лысым немного. Зато не жарко.

Это ещё на хера?

Я вопросительно посмотрел на Потапыча. Но старик только нетерпеливо щёлкнул ножницами.

— Давай! Не до ночи же с тобой возиться! Я жрать хочу. Да и ты сейчас оголодаешь.

Я перекинулся обратно в кота.

Старик уселся на траву и принялся щёлкать ножницами. Холодный металл, касаясь кожи, заставлял ёжиться. Шерсть на загривке поневоле вставала дыбом.

Я негромко зарычал. Сухая ладонь легла мне на холку.

— Стой спокойно!

Я скосил глаза и увидел, как на траву мягко падают пятнистые рыже-серые шерстяные пряди. Их становилось всё больше и больше.

Через полчаса Потапыч вытер ножницы о траву и сунул их обратно в карман.

— Ну, вот и всё! Давай, перекидывайся обратно!

Ага, щас!

Я закрутился волчком, пытаясь разглядеть — что там настриг этот парикмахер.

Потапыч снова расхохотался.

— Может, тебе зеркало принести в полный рост? Перекидывайся уже!

Я встал на задние лапы и перекинулся в человека.

Ага, получилось, бля!

— Одежду не надевай, погоди!

Потапыч бесцеремонно сгрёб шерсть с травы на мою рубаху и, кряхтя, поднялся с земли.

— Идём со мной!

Я завернул шерсть в рубаху, подхватил остальные шмотки и пошёл за стариком к его лачуге.

Дружинники проводили нас удивлёнными взглядами.

— Заходи!

Потапыч открыл низкую дверь и пропустил меня вперёд.

Я пригнулся и вошёл внутрь.

Вдоль стены стояли грубо сколоченные нары, на которых лежал Божен. В дальнем углу — стол из толстых сосновых досок и крепкий табурет. Над столом приколочена широкая полка. Возле самого входа — сложенная из булыжников печь с глиняной трубой.

— На, вот, держи!

Потапыч протянул мне длинную иглу с большим ушком и моток крепких ниток.

— Пришей ко всей одежде по пучку своей шерсти. Начни со штанов. А потом — ко всем остальным вещам, которые носишь. Хоть к мечу, хоть к кольчуге. Где нельзя пришить — примотай или приклей. И следи, чтобы не отклеилось. Тогда шмотка будет перекидываться вместе с тобой.

Бля! Что так можно было, да?! Охренеть!

Я вприпрыжку наярил к выходу, и вдруг холодная рука цепко схватила меня за запястье.

— Немой! — слабо простонал Божен.

Очнулся, святоша!

— Немой! Крест мой где?

Одной рукой Божен вцепился в меня, другой — вслепую шарил по своей груди.

— Крест!

Я вопросительно посмотрел на Потапыча. Старик нахмурил брови.

— Не нужен ему пока крест. Пусть так полежит, отдохнёт. А ты иди! Вечер скоро. В темноте, что ли, шить будешь?

Я вырвал руку из слабых пальцев Божена и выскочил наружу. Тут же, у входа плюхнулся голой жопой на холодную траву и принялся крепкими двойными стежками пришивать пучок шерсти к штанам.

Через час я обшил шерстью всё, что можно. Натянул одежду и решил пробовать.

Перекидываемся, Немой!

Оп-па!

А теперь на задние лапы и обратно!

Получилось! Я стоял полностью одетый. Получилось, бля!

— Ну вот! Другое дело!

Потапыч снова выглянул из своего жилища.

— Погоди, я сейчас!

Он ушёл к костру и вернулся с деревянным ведром в руке.

— Надо святоше отвар дать.

Со стороны костра явственно доносился одуряющий запах ячменной каши с мясом. Я нетерпеливо сглотнул слюну, но остался дожидаться Потапыча.

Наконец, старик вышел на улицу и плотно прикрыл за собой дверь.

— Спит. Ну, а мы поужинаем. И вот что, Немой!

Потапыч внимательно посмотрел на темнеющее небо.

— Сегодня полная луна будет. Ты, как поужинаешь — ложись спать. А ночью вставай и иди к реке. Искупайся.

На хрена? Нет, помыться, конечно, не мешает. Но с хера ли такая таинственность?

Я недоумённо поглядел на старика. Он нахмурил брови.

— Просто сделай, как я говорю. Перекидышам это полезно. Особенно, таким, как ты.

* * *

Ночью меня разбудил Мыш. Он завозился возле моей щеки. Я проснулся и вопросительно поглядел на него.

— Тут полёвка одна живёт под домом, — виновато ответил он. — Симпатичная! Пойду, погулять позову.

Вот блядун!

Мыш свалил, залихватски сдвинув набекрень чайное ситечко. А я поднялся и под густой храп дружинников осторожно выбрался из шалаша.

Над чёрными резными макушками ёлок низко висела огромная луна. Проплывающие облака не могли закрыть её полностью и только скользили по сияющему диску. Тонко звенели комары. В реке тихо плескалась рыба.

В лунном свете я нашёл тропинку и ощупью спустился на берег. Разделся, постоял, обнимая себя руками и глядя на дробящуюся лунную дорожку. Потом вошёл в тёплую, медленно текущую воду.

Я несколько раз окунулся, затем лёг на воду и, фыркая, поплыл против течения.

Хорошо, бля!

«Иди к нам!» — сказал где-то рядом нежный женский голос.

Я закрутил башкой, но никого не увидел.

«К нам! Иди к нам!»

Теперь голос звучал прямо в моей голове.

Я развернулся и поплыл к берегу. Но что-то цепко схватило меня за лодыжку и потянуло назад.

«К нам! К нам, слышишь!»

Изо всех сил колотя по воде руками, я попытался отбиться свободной ногой. Но её тоже стиснула невидимая рука.

Неведомая сила тащила меня в глубину. Голос в голове звучал всё громче. Его не мог заглушить даже барабанящий в виски пульс.

Я ушёл под воду. Забарахтался, вытягивая шею в попытке глотнуть хоть немного воздуха. Но за ноги потянули сильнее.

Вода хлынула в рот, залила ноздри.

Бля, я же сейчас сдохну!

Ни хера не соображая от страха, я рванулся в последний раз. Вынырнул, выхаркнул воду, судорожно втянул в себя воздух.

И еле слышно захрипел, насильно выталкивая из глотки непослушные слова:

— Су-у-уки! Пустите-е-е!!!