Глава 23: · Рыбий хвост

Я почувствовал, что мои ноги освободились. Дёрнулся и поплыл к берегу, вяло барахтаясь, словно подшибленная камнем лягушка. До берега было метров десять, не больше. Но мне показалось, что прошло несколько часов прежде, чем мои руки чиркнули по дну.

Губы сводило от холода и пережитого страха. Я навалился грудью и локтями на шершавый песок, бессильно шепча:

— Суки! Суки!

Увидел перед носом вымытый из земли ивовый корень и уцепился за него обеими руками. Подтянулся, уткнувшись носом в собственные сапоги.

Хер вы меня утащите!

За спиной послышался всплеск. Грудной женский голос сказал:

«Хорошенький! Гляди, какая у него задница!»

Другой голос звонко хихикнул в ответ.

Ободрав колени о песок, я поджал ноги к самому животу. Оглянулся и увидел исчезающий в воде большой рыбий хвост.

— Здорово, Немой! Купаешься? Как водичка?

Я скосил глаза и увидел Мыша. Подумал, с трудом отодрал правую руку от ивового корня и показал Мышу большой палец.

— Тоже купнуться, что ли? — задумчиво протянул Мыш.

Он стянул с головы чайное ситечко и положил рядом с моей одеждой. Несколько раз присел, разводя в стороны передние лапы, а потом отважно бултыхнулся в воду.

Он делал несколько кругов, быстро перебирая в воде лапами. Вылез на берег, отряхнулся и растянулся на песке рядом со мной.

— Слушай, земля холодная! Ты почки не застудишь? А то смотри — будешь потом по кустам бегать. Кстати! Ты не слышал, как кто-то кричал?

Я через силу мотнул головой.

— Показалось, значит.

От земли тянуло холодом. Я почувствовал, что весь покрылся гусиной кожей.

И правда, не простыть бы на хрен. Сопливый колдун — находка для врагов! А сопливый колдун с недержанием — тем более, бля!

Я поднялся с земли, отряхнул с живота колючий песок и натянул одежду. Помогая себе руками, выбрался на обрыв. Мыш легко взбежал следом.

— Купание, вообще, очень полезно для здоровья! — убеждённо сказал он. Особенно, ночное. Укрепляет весь организм, а главное — потенцию!

Вот тебе-то куда ещё потенцию укреплять? И так всех мышей в округе перетрахал! Маньяк-полёвочник!

Я наярил к тлеющему костру, мечтая погреться. Но тут скрипнула дверь избушки. На ночную поляну вылез Потапыч с большой деревянной кружкой в руках.

— Искупался, Немой? Как эффект, есть?

Ах, ты, колдун херов!

Только сейчас до меня дошло, что он это всё подстроил. Ну, точно! Полнолуние, бля! Искупайся обязательно!

— Сука! — захрипел я и шагнул к Потапычу.

Звуки с трудом выдирались из глотки, словно проталкивались сквозь тугой ком. Но проталкивались!

Старый пень!

Потапыч удивлённо поднял бровь и выставил вперёд руку с кружкой.

— Ну-ну, не балуй! Заговорил, значит? На-ка, выпей!

Он сунул кружку мне в ладони.

Я сделал глоток кислого горячего отвара. Ком в горле начал потихоньку таять.

— Что это? — спросил я и глотнул ещё.

— Малиновый лист с клюквой, — усмехнулся Потапыч. — И ложка мёда.

Судя по вкусу, ложка мёда была охрененно маленькой.

— Давай, рассказывай — что случилось? — велел Потапыч. — А то я в толк не возьму.

Выслушав мой косноязычный рассказ, Потапыч только покачал головой.

— Любят тебя девки, Немой! Я вот сколько ни купаюсь — хоть бы одна русалка пристала! А хочется всё же иногда молодость вспомнить. Идём-ка!

И зашагал вниз к речке.

На хрена?

— Хочешь — верь, хочешь — нет, только топить тебя я не собирался, — не оборачиваясь, сказал Потапыч. — Купание ночью в полнолуние полезно молодым перекидышам. А вот таким трухлявым пням, как я — лучше плескаться на рассвете. Я для того и поднялся. А тут ты со своим хрипом.

Трухлявый пень, как же! Видел я, как ты по лесу носишься. Ни один лось не догонит!

Спустившись к речке, Потапыч наклонился и хлопнул ладонью по воде.

— Девки! — строго сказал он. — Ну-ка, сюда!

Я, на всякий случай, остановился в пяти шагах за его спиной.

Из воды вынырнули две девичьи головы. Блондинка и рыженькая. Длинные мокрые волосы прилипали к их лицам. У блондинки торчали заметно оттопыренные уши.

Обе русалки смущённо улыбались.

— Вы чего это балуете? — спросил их Потапыч. — Чуть парня мне не утопили. Он даже говорить со страху научился!

— Ой! — сказала блондинка и покраснела. — Так он немой? А мы думали — почему не кричит?

— Он закричал — мы сразу и отпустили! — добавила рыжая. — А сначала решили, что ему нравится! Делать нам нечего — такого красавчика топить!

Она подмигнула мне и улыбнулась до ушей.

Лягуха, бля!

— Ясно! — проворчал Потапыч. — Ладно, брысь отсюда! Дедушка купаться будет!

— Ныряй, Потапыч! В компании веселей! — захохотала рыжая и чуть вынырнула, показав великолепные сиськи.

— О как! — оценил ситуацию Потапыч. — тогда ты вали, Немой! Пожри пока, что ли. Я через часок подойду — медитировать будем.

Вот так, бля! Как топиться — так Немой! А как с девками поплавать — так вали отсюда!

Я допил кислятину и поставил кружку на песок. Гордо развернулся и полез на высокий берег.

Дружинники уже поднялись. На костре в пузатом котелке тихонько булькала ячменная каша с салом и сушёным мясом.

— Здорово, Немой! — улыбнулся Джанибек и подвинулся, освобождая мне место на поваленном бревне. — Кашу будешь?

— Буду, — не задумываясь, брякнул я.

Глаза Джанибека стали круглыми. Бедолага!

— Немой! Ты заговорил, что ли? Или…

Я кивнул и почувствовал, как хлебальник расплывается в дурацкой улыбке.

— Дед помог?

— Вроде того.

— Ох, шайтан! — восхищённо воскликнул Джанибек.

Прошка от души навалил мне в деревянную миску горячей каши.

— Ешь!

Видел, как я вчера жрал после превращений в кота и обратно. Да и Потапыч от души приложился к вечернему котелку.

Когда я, обжигаясь, навернул добрую половину миски, Прошка на правах старшего спросил:

— Что будем делать дальше, Немой?

Остальные промолчали, но тоже навострили уши.

Я пожал плечами. Спешить с решением не надо. Посоветуюсь с Сытиным и Потапычем.

— Сегодня точно отдыхаем, — сказал я. — А завтра — поглядим!

— Давай я тебя из лука стрелять научу? — предложил Джанибек. — Пока время есть!

— Давай! — согласился я.

Мы нашли сухую сломанную осину толщиной в человека. Ветер обломал её макушку, оставив расщеплённый ствол нелепо торчать из земли.

— Годится для начала! — одобрил Джанибек.

Топориком он сделал на осине затёс. Светлое пятно древесины выделялось на фоне серой коры.

— Начнём с двадцати шагов.

Мы отошли от дерева. Джанибек протянул мне свой лук и несколько стрел с наконечниками в виде четырёхгранных пирамидок.

— Эти глубоко не засядут.

Он показал мне, как правильно натягивать жильную тетиву, поднимая локоть и отводя его назад.

— Целься прямо в пятно!

Я прицелился и выстрелил. Стрела скользнула по осине, содрав кору.

— Во время выстрела не дёргай тетиву. Просто отпускай. Давай ещё раз!

С третьей попытки стрела вонзилась в нижний край стёсанного пятна.

Есть, бля!

— Молодец, Немой! Настоящий степняк! — похвалил Джанибек. — Теперь давай с тридцати шагов. Целься в верхний край пятна.

Когда Потапыч подошёл к костру, я уже дважды попал в пятно с пятидесяти шагов.

— Что, молодцы? Оставили пожрать старичку? — ухмыляясь, спросил Потапыч.

Старичок, бля! Чуть не три часа с русалками плескался! Мыш обзавидуется!

Дружинник уступили Потапычу место у огня. Ел он не жадно, но быстро. От высыхающей бороды шёл еле заметный пар.

— Спасибо за угощение! — сказал Потапыч, облизав ложку. — Ну, пойдём, Немой! Будем балансировать твой энергетический каркас. Ты на что больше глядеть любишь? На воду, огонь, или на небо? А может, на деревья?

На девок я глядеть люблю!

Но варианта с девками пасьянс Потапыча не предусматривал. Видать, для себя приберёг!

Пожав плечами, я выбрал небо.

Потапыч расстелил на траве старую овчинную шубу.

— Тогда ложись и гляди в небо. И постарайся не думать о всякой херне. Херня в мыслях — первый противник душевной гармонии.

Философ, ипать!

Я завалился на шубу и уставился в небо. Оно уже не было по-летнему голубым. В бездонной глубине проступала холодная осенняя синева.

— Дыши ровнее! — сказал Потапыч. — Не пыхти. Ни о чём не вспоминай, ничего не загадывай. Расслабься!

Ага! И получи удовольствие!

Сам Потапыч уселся в трёх шагах от меня и стал смотреть на золотистую ленту реки, освещённую утренним солнцем.

По небу медленно скользило кучевое облако, похожее на трёхголового дракона. Его острый хвост вытянулся к солнцу, широкие крылья отливали фиолетовым.

* * *

Стрела впилась мне прямо в незащищённое горло. Я мгновенно подавился кровью, руки ослабели и выпустили поводья. Я соскользнул с седла и мешком плюхнулся на землю.

— Воеводу убили! — закричал кто-то. — Литвины! К бою!

Но я ещё не умер. Глядя широко раскрытыми глазами в небо, я видел, как медленно наклонилась и повалилась прямо на меня высоченная, заранее подрубленная ёлка.

Тугие колючие ветки хлестнули по лицу. Правый глаз взорвался ослепляющей болью.

«Ирина!» — стукнула в голову одна-единственная мысль.

Я зарычал, чувствуя, как клокочет кровь в пробитом стрелой горле. И медленно пополз из-под веток, упираясь ладонями в мягкую землю.

Дружинники ещё держались, но литвины быстро теснили их к повозке, в которой сидела Ирина. Несколько стрел торчали в матерчатом верхе.

Невыносимо медленно я поднялся на ноги. Покачнулся, но устоял. И побрёл к повозке, на ходу вытаскивая из ножен саблю.

Вражеский дружинник увидел меня и весело оскалился, предвкушая лёгкую добычу. Взмахнул саблей, но опоздал. Я наискось рубанул его снизу вверх, прямо в открытую подмышку.

Правая рука дружинника вместе с головой почти отделилась от тела. Он медленно завалился мне под ноги, и в этот момент в его спину ударила стрела. Кто-то из литовских лучников выстрелил в меня, но падающий дружинник помешал ему.

Здоровенный литвин, стоя ко мне спиной, размахивал саблей, наседал на тщедушного конюха. У того было отрублено ухо, кровь текла по щеке. Но он отбивался, как мог, защищая Ирину.

Я с трудом поднял саблю. Рубить уже не было сил. В глазах всё плыло. Поэтому я просто воткнул клинок литвину в поясницу и навалился всем телом. Литвин вздрогнул, и конюх рубанул его сверху по шее.

Я вцепился в дверцу повозки, выдрал её вместе с замком, услышав испуганный крик. Не глядя, протянул руку, схватил Ирину за рукав и вытащил наружу.

— Ваня!

Держа за руку, я подтолкнул её к лесу, и сам пошёл рядом, заслоняя её своим телом и волоча по земле отяжелевшие ноги. Я захлёбывался горячей солёной кровью, в горле клокотало и булькало. Но сплёвывать её не было сил.

Только бы дойти!

Конюх рванулся к нам и принял на себя стрелу.

Вторая стрела воткнулась мне в плечо. Третья, пробив плотный кафтан, застряла в животе.

Только бы дойти!

Из последних сил я втолкнул Ирину в кусты и повернулся к врагам. Сабля неподъёмным грузом тянула руку к земле.

Ещё одна стрела ударила прямо в глаз, ослепший после удара ветки. Я завалился, ломая спиной куст облетающей черёмухи и уцелевшим глазом увидел синее осеннее небо. А в небе — облако, похожее на трёхголового дракона.

Правая голова дракона повернулась ко мне и подмигнула огромным голубым глазом. Из открытой пасти с оглушительным грохотом ударила молния.

* * *

— Немой! На кой хер ты грозу устроил?!

Чего, бля?!

Я вскочил на ноги, хлопая глазами. С запада, заволакивая небо, быстро наползали тяжёлые чёрные тучи. Порывы холодного ветра срывали с деревьев листья и швыряли их в потемневшую воду реки.

Дружинники бегали по поляне, сгоняя коней под навес из еловых лап.

Ипать, а когда они его сколотить успели?

Здоровенная холодная капля долбанула меня прямо по макушке и струйкой стекла за шиворот.

— Немой, шубу подбери — намокнет!

Я подхватил овчинную шубу и вслед за Потапычем побежал к избушке.

— Парни, сюда! — крикнул старик.

Джанибек в ответ махнул рукой.

— В шалаше переждём! Приглядим за лошадьми!

Я едва успел вбежать в распахнутую дверь. За спиной ударил ливень. Я обернулся. Шалаш, лес, река — всё скрылось за сплошной стеной падающей с неба воды. Над лесом грохотал гром. Испуганно ржали лошади.

— Закрой дверь, Немой! — спокойно сказал Потапыч. — Дует, святошу простудим.

Я хотел захлопнуть тяжёлую створку, но меня остановил голос Божена.

— Это — гнев богов! — через силу сказал священник. И тихонько засмеялся, словно закашлял.

Я посмотрел на него — Божен злорадно улыбался.

— Сами боги пришли за тобой, колдун! От них не спрячешься, не ускачешь! Не обернёшься котом!

Божен сглотнул слюну, с трудом повернулся набок и приподнялся на локте.

— Отдайте крест!

Его глаза горели неистовым огнём.

— Отдайте крест, и я попробую договориться, чтобы боги оставили вас в живых!

Потапыч молча покачал головой.

— Хер тебе! — сказал я Божену.

Повернулся к нему спиной и вышел на улицу.

Ливень обрушился на меня, ослепил и оглушил. Потоки ледяной воды падали сверху, лупили по голове и плечам, стекали по спине.

Я раскинул руки и запрокинул ослепшее лицо к небу.

Боги! Если это и вправду вы — покажитесь! Вот он — я! Не бегу, не прячусь! Идите сюда! Ну, где вы, бля?!

Херову вечность и ещё маленько я стоял, подставив лицо больно секущим струям. Наконец, дождь начал стихать. Капли уже не хлестали, а мягко падали. И гром не грохотал, а ворчал где-то вдали.

Подул ветер — свежий, бодрящий. Из тяжёлых, клубящихся туч выглянуло солнце.

Гроза налетела и ушла.

А боги так и не появились.

Ливень намертво вколотил в землю головешки костра. Сашка безуспешно чиркал огнивом по кремню. Искры густо сыпались на землю. Сырая береста трещала и скручивалась трубочкой, но гореть не хотела.

Прошка покачал головой, нырнул в шалаш. Вытащил оттуда припасённое полено и быстрыми ударами топора наколол сухие щепки. Достал из-под навеса кусок сухой бересты с завёрнутым в него клочком длинного белого мха.

Я потихоньку начал лязгать зубами от холода. В сапогах противно чавкало, замёрзшие пальцы ног сводило судорогой.

— Какого хера ты под дождь полез? — сердито спросил Потапыч. — Боги — не дураки, мокнуть не будут. Нам ехать надо, а на тебе сухой нитки нет. Сменную одежду хоть захватил с собой?

Я полез в мешок, который ночью использовал как подушку, и вытащил из него сухие штаны и рубаху. Стянул сапоги и повесил вниз голенищами на вбитые в землю колья — сушиться.

— Возьми мои, — сказал Прошка, протягивая мне пару сухих сапог. — Если великоваты — портянок побольше намотай!

Прежде, чем обуться, я, как следует, растёр побелевшие пальцы ног. Быстро оделся, натянул сапоги. Красота!

Костёр уже разгорелся.

— Сейчас каши наварим! — сказал Джанибек и причмокнул губами. — С салом!

Но Потапыч мотнул бородой.

— Вы сушитесь, грейтесь. А нам с Немым надо отлучиться. Двух коней возьмём. К ночи вернёмся. Сашка, ты с нами.

Сашка вопросительно посмотрел на Прошку и Джанибека. Те согласно кивнули.

— Куда поедем? — спросил я Потапыча.

— Тут, недалеко, — уклончиво ответил старик.

Ну, недалеко — так недалеко, бля!

Потапыч безошибочно выбрал двух самых спокойных лошадей. Быстро оседлал их, а между лошадьми подвесил одеяло, крепко привязав его кожаными ремешками к упряжи.

— Подержи! — сказал он, протягивая Сашке поводья.

Потом пошёл в избушку. Через десять минут появился, держа на руках спящего Божена. Осторожно уложил его на одеяло, а вторым укрыл сверху.

Я посмотрел на священника. Он медленно дышал, запрокинув голову. Лицо было спокойным, расслабленным.

Не бывает у раненых такого лица. У них и во сне всё болит, заставляя то морщиться, то стонать.

А значит, ни хера это не сон! Скорее, Потапыч наложил на святошу заклятье. Или напоил чем-нибудь.

Я вернулся к костру, достал из шалаша свой меч и забросил его за спину.

Потапыч поглядел на меня и одобрительно хмыкнул.

— Эй, вы куда? Я с вами! Мне дед Миша велел Немого стеречь!

Мыш в полном вооружении выбрался из-под крыльца хибары Потапыча. Ситечко набекрень, доспехи сверкают, копьё наизготовку.

Рыцарь, что тут скажешь!

За ним робко выглянула ещё одна мышиная мордочка. Увидела нас и спряталась обратно.

Я наклонился и подставил Мышу ладонь.

— Не надо Мыш! Посиди с парнями, мы скоро.

— Немой, ты что, заговорил? — завопил Мыш. — Ура! Значит, вышивал всё же, как я советовал? Молодчина! Мелкая моторика — это важно!

Я отнёс говоруна к костру и посадил на бревно.

— Поехали, парни! — нетерпеливо проворчал Потапыч. — Вечер скоро.

— Куда поедем-то? — снова спросил я, глядя в его лукавые глаза.

— Ты же хотел с богами поговорить? Вот и поговорим.