Глава 9: · Кот и Мыш

Ночью мне не спалось. Я лежал в своей комнате и думал о том, как наипал Сытина.

Я не сказал ему, что похитители говорили о моём отце. Хер его знает, почему. Сытин — нормальный мужик, но доверять ему до конца я не хотел. Решил сначала разобраться сам.

А как разбираться? А, Немой?

Так, что я знаю?

Однажды в далёкую деревню неизвестно откуда пришла беременная колдунья. Поселилась на отшибе, лечила людей и скотину. Родила сына от какого-то Ивана. По словам Юргиса этот Иван был настоящим зверем. Не щадил ни своих, ни чужих.

Значит, у него были свои? Кто? Дружина, подданные?

А хер его знает!

Понятно только, что в конце концов этого Ивана убили, а его беременная жена сумела убежать и спрятаться в глухомани.

Наверняка Сытин про Ивана знает. Но как его спросишь? Он тут же докопается, откуда у меня такой интерес к истории.

А если этот Иван был врагом князя? Да не «если», а наверняка, Немой! Иначе с какого хера его жена прятаться побежала?

Значит, мой отец был врагом князя. А Сытин служит князю. Охрененная картинка получается.

Бля, докопаться бы до памяти Немого! Сопоставить всё, что он видел и слышал. Что ему мать говорила.

Но перед глазами всплывали только разрозненные непонятные картинки.

Ветер за окном раскачивал ветки яблонь. По потолку лениво двигались чёрные тени.

Ну, давай, Немой! Вспоминай хоть что-нибудь!

В голове звонко щёлкнуло.

* * *

Гудящее пламя охватывает избу снаружи. Трещит соломенная крыша. Мать вскакивает с постели, хватает тяжёлый чугунный горшок. С размаху бьёт горшком в окно. Стёкла звонко лопаются и вылетают. Изба наполняется горьким вонючим дымом.

Деревянная рама трещит, не поддаётся. Мать остервенело лупит горшком в перекрестье толстых брусков.

За окном, в ночной тьме, пляшут дымные багровые отсветы. Немой от страха лезет под стол и оттуда следит за матерью.

Наконец, оконная рама поддаётся. По дереву бежит трещина. Ещё удар, и толстый брусок лопается с сухим хрустом.

Мать за шиворот вытаскивает сына из-под стола.

— Прыгай! Быстрее!

Он лезет в окошко, мать подталкивает сзади, торопит.

— Если сможешь — беги в город! Найди дядю Фому, скажи ему…

Немой неловко падает вниз головой на землю, и в этот момент крыша рушится внутрь.

Он отскакивает, расширившимися глазами глядя на стену пламени, пожирающего дом и маму. Раскрывает рот и мычит от ужаса.

Из-за угла догорающего дома выскакивает Аким. В руке у него чадит дымный факел. Он видит Немого и скалится от досады. Потом бросает факел в сторону и ласково зовёт:

— Иди сюда, не бойся! Иди! Я помогу!

Немой затравленно оглядывается и бросается прочь от горящего дома, в спасительную темноту. Он бежит боком, задыхаясь, и слышит за спиной тяжёлый топот…

* * *

Увидев это, я ещё раз пожалел, что не смог добить Акима. Ну, ладно! Никуда этот урод не денется. Выберу время — непременно наведаюсь в родную деревню. Никому мало не покажется.

От возбуждения я вскочил с кровати, забегал из угла в угол. Деревянный пол приятно холодил босые ступни. Я распахнул окно и втянул в себя свежий ночной воздух.

Чёрная тень резко метнулась ко мне. Я вскинул руку. Перед самым лицом, трепеща широкими крыльями, повисла летучая мышь. Она выпучила на меня огромные глаза и оскалила мелкие острые зубы.

Бля! Так и рехнуться недолго!

Я захлопнул тугие створки. С размаху упал на недовольно скрипнувшую кровать.

Спать совсем расхотелось. Я поворочался с боку на бок. Ни хрена не уснуть.

Слушай, Немой! Может, договоримся, а? Что это за хрень, в самом деле — превращаться только со страху? Это же наша боевая фича, понимаешь? Она должна срабатывать по щелчку пальцев.

Давай-ка, прямо сейчас попробуем превратиться. Не потому, что страшно. А просто потому, что надо. Ну?!

Щелчок! И вот я уже стою на полу, растопырив четыре мощные лапы. Упругий хвост недовольно бьёт по полосатым бокам. Уши настороженно ловят малейший ночной шорох.

Молодчина, Немой! А теперь обратно! Давай!

Щелчок!

Локти и колени ощущают прохладу деревянного пола.

Получилось, бля! Немой, ты крут, братишка! Давай опять в кота!

Щелчок!

И в человека!

Щелчок!

Я ещё несколько раз перекинулся в кота и обратно. С каждым разом это давалось всё легче и легче. Вот только жрать после таких упражнений захотелось мучительно. Видимо, магия требовала много калорий.

Поворочавшись на кровати, я понял, что придётся наведаться на кухню. Натянул штаны и тихонько вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой.

Я тихонько спустился по тёмной лестнице, стараясь не скрипеть ступеньками. Прошёл через столовую, едва не споткнувшись об отставленный в сторону стул. Михей забыл задвинуть — он здесь сидел.

В кухне вкусно пахло яблоками и хорошо пропечённым тестом. На плите я увидел здоровенный противень, заботливо укрытый большим полотенцем. Ну-ка, что тут у нас?

Пирог! Огромный квадратный пирог, ещё теплый. И, судя по запаху — с яблоками!

Слюна у меня потекла по подбородку и закапала на пол.

Я пошарил руками по полкам. Нащупал деревянную тарелку и нож. Отхватил хороший кусок пирога, переложил его на тарелку и тут же набил рот. Корочка пирога была тонкой, поджаристой. А начинка — сочная, ароматная. Ух!

— Вкусно, внучек?

Бля!

Я подпрыгнул, выронив тарелку, и с перепугу чуть опять не перекинулся в кота.

Баб Дуня! Ну, нельзя же так пугать!

Тарелка с пирогом, не долетев до пола, повисла в воздухе. Потом взлетела и остановилась прямо перед моим лицом.

— Напугался?

Темнота рассмеялась дробным сухим смешком.

Я на всякий случай тайком проверил штаны. Слава богам, всё в порядке!

— Не спится тебе? Да кушай, кушай. Сейчас молочка налью!

С молоком пирог пошёл ещё лучше. Я за обе щеки уминал вкусную сладкую выпечку. А баба Дуня тихонько рассказывала про свою загробную жизнь.

Причиной их необычного агрегатного состояния стало упрямство прадеда. Он ещё в молодости поклялся страшной клятвой, что непременно доживёт до ста лет. И когда в семьдесят три к нему внезапно пришёл Кондратий — упрямый старик просто отказался отправляться в загробную жизнь.

Как и все нормальные покойники, он предстал перед судом богов. Но вместо того, чтобы каяться и нудно перечислять свои прегрешения, устроил богам скандал и потребовал отправить его обратно в мир.

Боги от такой наглости слегка охренели. Но клятва есть клятва. Нарушать её без крайней необходимости боги не посчитали нужным. Посовещались и решили наказать Михал Василича необычным способом — отправили его обратно в виде призрака. И сказали, чтоб помирал, когда сам захочет. Хоть через тыщу лет, если раньше не соскучится.

Некоторое время Михаил Василич невидимым скитался по родному дому и пугал родственников и слуг. Потом устал хулиганить в одиночестве и уговорил жену составить ему компанию.

Для этого вредный старикан использовал проверенный способ. Сразу после смерти супруги он снова отправился к богам и устроил срач с битьём посуды.

Аргумент у старика был железный — незадолго до этого он убедил бабу Дуню поклясться, что она непременно дождётся детишек от любимого праправнука Васеньки. То есть, от Сытина.

А Сытин не то, что детей заводить — он и жениться-то не собирался. Так что бестелесные старики с комфортом поселились в его большом, но пустом доме и стали помогать правнуку по хозяйству.

Болезни и недомогания их не мучили, скучать тоже было некогда. Так и втянулись потихоньку в бессмертие.

— Я бы, может, и померла, внучек, — сказала баба Дуня. — Детей бы повидала, родителей. Да и вообще интересно — как там за гробом всё устроено. Но ведь не брошу же старика. Как он тут без меня будет?

Я только кивал и благодарно мычал, запихивая в себя очередной кусок пирога.

Больше всего в рассказе бабы Дуни меня заинтересовало близкое знакомство прадеда с богами. Получается, это не выдумки? Боги на самом деле существуют, и с ними можно даже договариваться?

Это была очень глубокая мысль, и я собрался обдумать её на досуге.

Эх, если бы просто расспросить сытинского прадеда! Чует моё сердце, старик может рассказать много интересного. Я сделал себе заметку в памяти непременно сойтись с ним поближе.

Под конец разговора кожа на моём животе натянулась так, что я едва мог вздохнуть. К тому же, меня сильно клонило в сон.

— Ты уже сидя спишь, внучек! — ласково сказала баба Дуня. — Совсем я тебя заболтала. Иди-ка отдыхать. Или ещё пирожка положить?

Я замотал головой, отказываясь от добавки, промычал искреннюю благодарность и собрался пойти к себе. Но баба Дуня всё-таки отрезала ещё кусок пирога и положила его на тарелку.

— Возьми с собой. Вдруг перед сном ещё перекусить захочешь.

Я только головой покачал. Взял тарелку, ощупью поднялся по лестнице, открыл дверь. За окном уже золотился летний рассвет. Я подошёл к кровати, собираясь нырнуть под одеяло, и увидел, что на подушке сидит мыш. Рядом с ним стоял крохотный тряпичный узелок.

— Здорово, Немой! — сказал мыш. — А я к тебе. Не прогонишь?

Я вздохнул и помотал головой.

— В тюрьме совсем скучно стало, — пожаловался мыш. — Домового из пятой камеры выпустили. В твою камеру поселили какого-то вора — он у княжеского слуги деньги украл. Я хотел к водянику переехать, но у него в камере сыро. А у меня ревматизм. И говорить с водяником не о чем. Он всё время на дне бассейна лежит. Что я ему, орать, что ли, буду сверху? А ты говорить ещё не научился? Мелкую моторику развиваешь, как я тебе советовал? Ты развивай! Лепи что-нибудь. Или вышивай. Хочешь, я тебе иглы для вышивания достану? Слушай, а почему от тебя опять котом пахнет? Ты кота завёл, что ли? А почему не предупредил?

Бля! Кажись, накрылся сон!

В общем, мыш напросился сам. Да и в желудке ощущалась неприятная тяжесть. А у меня теперь был в арсенале безотказный способ расходования лишних калорий.

«Давай, Немой!» — посигналил я.

В голове послушно щёлкнуло. Я мягко приземлился на лапы и грозно мяукнул. Мыш взвизгнул и юркнул под кровать.

— Убери кота! — пищал он, прячась за толстой деревянной ножкой. — Немедленно!

«Обратно, Немой!»

Щелчок!

Я выпрямился и стал неторопливо натягивать штаны.

— Это что сейчас было? — спросил мыш, опасливо выглядывая из-под свисающего одеяла.

Я прислушался к ощущениям. Нормас! Тяжести в желудке как не бывало. Мда. Когда стану настоящим магом — придётся дорого брать за свои услуги. Иначе хрен прокормишься.

Кусок пирога достался мышу в качестве извинения. За это он позволил мне хоть немного поспать. Хотя и ворчал, что старые друзья так не поступают. На его заявление я ответил громким храпом.

Так что за завтраком мне кое-как удавалось сдержать зевоту.

Мыш сидел на столе и уплетал блин из маленького блюдца, которое поставила для него баба Дуня.

— Нашли, кого кормить! — недовольно проворчал дед Миша. — Вы ещё тараканов заведите! Они у вас всё съедят, ничего не оставят.

— Ладно уж, не обеднеем, — ответила ему баба Дуня. — А ты, дед, до сих пор мышей боишься, что ли?

— Ничего я не боюсь! — запальчиво ответил старик. — Просто они противные! Мне как-то перед важной битвой мышь в шлем залезла! Я им этого вовек не прощу. Как хочешь, Дуня, а я с мышами за одним столом есть не буду!

— Опомнился! Ты уже тридцать лет вообще ничего не ешь, старый!

— Не кричите, пожалуйста! — вежливо попросил мыш. — У меня уши закладывает.

— Так ты ещё и говорящий! — обрадовалась баба Дуня. — Кушай, милый!

Она положила мышу в тарелку ещё один блин.

— А деда не бойся. Он поворчит, и привыкнет.

— Спасибо! — поблагодарил мыш и снова принялся за еду.

— Баба Дуня, — спросил он с набитым ртом. — А ты вышивать умеешь?

— Умею, — отозвалась баба Дуня. — А тебе зачем?

— Научи Немого вышивать, а? Ему мелкую моторику развивать надо, чтобы речь вернулась. А я присмотрю за ним, чтобы не ленился.

Бля, тоже мне, нашёлся надзиратель!

Сытин спустился к завтраку недовольный. Тёр красные от бессонницы глаза. Он допоздна допрашивал священника Божена, но тот рассказал немного.

Позавчера вечером в церковь к Божену заглянул русобородый мужик в войлочной шапке и чёрной жилетке. Он попросил Божена пойти с ним к больному. Божен повернулся, чтобы запереть дверь церкви, и в этот момент его ударили по голове. Очнулся он уже в подвале, связанный.

Глашку эти уроды поймали прямо на рынке. Она только-только расплатилась за рыбу, как к ней подошёл слепой и попросил довести его до дома. Глашка из жалости взяла калеку за рукав и повела переулком. Там слепой неожиданно вцепился ей в руку и прижал к лицу резко пахнущую тряпку. Глашка вдохнула и потеряла сознание.

— Ясно одно — в городе их было немного, — недовольно сказал Сытин. — И городское гнездо мы накрыли. Но главный ушёл, вот что плохо. Непонятно — откуда они взялись, чего добиваются. Да ещё змеи эти… Как-то одновременно всё. Неспроста это.

— Войлочная шапка, говоришь? — внезапно перебил Сытина прадед. — Так ведь литвины в таких шапках ходят. Помню, затеяли мы как-то поход на Литовское княжество…

— Бля! — выругался Сытин и помрачнел. — Только политики мне не хватало! Придётся князю докладывать. Ладно! Возьму воинов и прочешу всю Комариную чащу. Что-нибудь да найдём! Давай, Немой, собирайся! Пойдем к князю.

Я с сожалением отодвинул от себя тарелку с блинами.

— Не нравится мне вся эта херня, Немой! — доверительно сказал Сытин, когда мы с ним вышли за ворота. — Вас с Глашкой они взяли неспроста. Пытались подобраться ко мне, или к Михею, это ясно. Но как? А священник им зачем понадобился? Все колдуны держатся подальше от священников. А эти прямо посреди Старгорода святошу украли!

Мы шли через площадь, огибая рынок стороной. От прилавков доносился разноголосый шум.

— Ладно! — продолжал рассуждать Сытин. — Допустим, они вас хотели заворожить. Только похищать человека для этого не надо. Хорошему колдуну достаточно в глаза посмотреть, и всё! Заворожённый всё сделает, что ему прикажут. Но я бы чужую ворожбу сразу увидел! И Михей тоже. На что они рассчитывали? Да ещё и священник. Бля!

Сытин остановился так резко, что я чуть не налетел на него.

— Ну-ка, идём в церковь, Немой!

Э, а князь как же?

Сытин словно услышал меня. Посмотрел на солнце и решительно пожал плечами.

— Подождёт князь! Есть дела поважнее.

Ни хера себе!

Мы свернули в боковую улицу, на которой стояла скромная церковь, целиком срубленная из толстых брёвен. Со всех сторон её окружали старые раскидистые липы. Одинокая деревянная маковка с золочёным крестом еле заметно выглядывала из-за высоких крон.

Сытин поднялся на низкое крыльцо и недовольно скривился. Пересилил неприязнь и потянул на себя толстую тяжёлую дверь. Мы вошли внутрь.

Тёмный деревянный свод навис над нами тяжёлым грузом. Тусклый свет еле проникал в маленькие окошки под самым куполом. У меня возникло странное ощущение, словно сквозь эти окошки кто-то внимательно разглядывает меня.

— Божен! — позвал Сытин. — Ты здесь? Поговорить надо!

Прошла минута, и из алтаря показался священник. Дерюжную повседневную рясу он сменил на тонкую, хлопчатую. На груди священника висел всё тот же медный крест.

— А, Василий Михалыч? Здравствуй! Каким ветром занесло? — спросил Божен.

— Скажи, Божен, князь ходит в вашу церковь? — резко спросил Сытин.

Священник покачал головой.

— Нет. Княгиня иногда заходить поговорить с богами.

— Ясно.

Сытин шагнул к выходу, но остановился.

— Она одна приходит?

— Нет, — ответил Божен. — С ближними боярынями.

— Так. А боярыни одни бывают?

— Иногда. А ты почему спрашиваешь, Василий Михалыч?

— Идём, Немой!

Сытин резко дёрнул меня за рукав и почти вытащил из церкви.

— Не по себе мне от церковного духа. Ты, гляжу, тоже что-то почувствовал?

Я кивнул. От ощущения внимательного цепкого чужого взгляда до сих пор по коже пробегал холодок.

— Если родился колдуном — ты силён и беззащитен одновременно, — вдруг сказал Сытин. — У тебя нет другого пути, кроме как копить силу. Потому что колдун всегда спорит с богами.

Ни хрена себе!

— Ладно! Князь ждёт.

Мы почти бегом пересекли площадь.

На башнях скучали лучники. У дворцовых ворот, как и прежде, стояли два охранника с копьями. Сытин вытащил из-под кафтана амулет, показал им.

— К князю, — отрывисто сказал он.

Пройдя в калитку, мы сразу наткнулись на невысокого широкоплечего человека. Почти квадратный, с мощной короткой шеей, он стоял, слегка расставив ноги, и загораживал нам дорогу. Человек был одет в просторную серую рубаху и напоминал камень-валун. На кожаном поясе висел широкий нож в ножнах.

— Здорово, Вася! — улыбаясь краешками полных губ, сказал человек.

— Привет, Фома! — ответил Сытин.

Так это и есть дядька Фома, про которого Немому говорила мать?

Фома перевёл взгляд на меня, и его выгоревшие на солнце светлые брови удивлённо поползли вверх.