Глава 26
Глава 26
В театре было душно.
Пахло благовониями и туалетными водами, а еще свечами, воском и чем-то иным, донельзя сладким, неприятным. Почему-то именно эти запахи мешали Лизавете сосредоточиться.
А может, не они, но страх, ощущавшийся остро.
Вот трепещут веера в руках дам.
Поблескивают драгоценные камни, а в вое хора слышится голос той толпы, которую в театр не пустили. Наследник в своей ложе подле матушки, наблюдает за сценой.
Хлопает.
И прочие тоже хлопают, спеша выразить одобрение, хотя пьеска, честно говоря, преглупейшая. Юная прекрасная пастушка и молодой князь, который влюбляется с первого взгляда, только одной любви мало, ведь есть еще батюшка князя, наследство и невеста по сговору. И само собой, невеста зла и нехороша собой, батюшка деспотичен, матушка коварна.
Влюбленных разлучают...
Вместо сочувствия Лизавета испытала престранное злорадство. А следом и понимание, что пастушки за князей замуж не выходят.
Равно как и маги-недоучки, которые в сомнительного толку газетенках подвизаются.
...но она не просто маг, а баронесса.
И дура полная, коль от единственного приличного в жизни шанса отказалась. То есть, она не совсем, чтобы отказалась, взяла время на раздумье, но... не устанет ли князь ждать, пока в Лизаветиной голове чего приличного надумается? У него ж дворец под опекой.
Красавиц тьма.
И все-то до одной Лизаветы лучше...
...правда, убиваться, как пастушка, она не станет. И уж точно не будет петь перед утоплением. А вот добрейшей Ангелине Платоновне пьеска по сердцу пришлась, ишь, слезы платочком утирает и даже обиду свою на супруга позабыла.
Почти.
- Сердечно-то как, - сказала она, когда артисты вышли на поклон. И тут же добавила: - А Левонька не видел...
Вольтеровский сделал вид, что не услышал.
Обратный путь был...
...похож.
Та же толпа, только... чуть более злая? И кто-то свистит, а стенка экипажа вздрагивает, принимая удар. И руки Вольтеровского сжимаются.
- Господи-ты Божечки мой, - Ангелина Платоновна размашисто крестится и спрашивает, кажется, у самой себя. - Что же это творится... что творится...
- Бунт, - мрачно произнес Вольтеровский. - Ишь, разгулялись...
Коляска задрожала и все вдруг стихло.
- Щиты поставили, - на сухом лице Вольтеровского появилось выражение глубочайшего удовлетворения. - Молодцы...
А Лизавета лишь подавила горестный вздох.
Димитрий сам в толпу не полезет. Он же... он начальствует и вообще для того особые люди есть. И маги тоже... Таровицкий вон одним ударом спалить всех смутьянов способен.
И тут же стало стыдно.
Там же... там не только смутьяны, там женщины и дети малые, которых взяли на наследника поглядеть. И еще веселья ради. Там просто люди, оказавшиеся случайно, шедшие на площадь потому как праздник. А их огнем?
Душу сдавило недобрым предчувствием.
Может, так оно и должно... кортеж, крикуны подосланные и маги, которые ответят ударом на удар, не особо разбираясь, в чем дело?
Тогда бунт, может, и не случится.
...или наоборот.
А еще захотелось поговорить с кем-нибудь из тех самых магов, в охранение поставленных. Каково им знать, что, возможно, придется по людям бить? Огнем, водой, просто силой... по обыкновенным таким людям, среди которых наверняка сыщутся знакомые.
Если и незнакомые...
...опасная тема.
А в коляске тишина. И лишь Ангелина Павловна восклицает с немалым возмущением:
- Отчего они смутьянов из города-то не выслали? В такой-то праздник...
Вольтеровский молча подымает взгляд к потолку.
Димитрий Навойский был мрачнее обычного и немало способствовал тому новый старый костюм, который был слегка измят, слегка испачкан, но в целом весьма подходил для человека малого. Только в плечах вот жал немилосердно, да и спина поднывать стала.
- На площади задержано двенадцать человек, еще семерых на площади придавили, - человек вытер испарину, - не наши... люди, когда поняли, что те в кортеж кидаются... из задержанных семеро - слабенькие менталисты, остальные - с амулетами, усиливающими эмоции.
...а толпа на эмоции падка.
- Что говорят?
- Ничего не говорят, проклинают только, но это пока. В Башню доставили... комендант ругается крепко, что места мало... может, еще куда?
- Нет, - Димитрий поморщился - голова ныла, а предчувствие дурное не отпускало. - Скажи, чтоб сажал теснее.
Гости.
И Лизавета улыбается, раскланиваясь с кем-то, кого знать не знает и ведать не ведает. В пестрой толпе она чувствует себя на редкость неудобно.
Все кажется, будто бы люди, тут собравшиеся, сделали это лишь затем, чтобы поглазеть на Лизавету. Обсудить ее.
И посмеяться.
Вон, кривится в притворной улыбке дама со старомодной высокой прической, из которой выглядывают жемчужные нити. Некоторые спускаются на шею, на плечико острое, чтобы змейками перетечь на платье из темно-вишневого шелку. Отчего-то Лизавете этот наряд кажется кровавым.
Она закрывает рот ладонью.
И отворачивается.
На Ангелине Платоновне лазоревое платье с тремя рядами широких оборок. Платье расшито синими же каменьями и серебром, и потому глядится жестким, этаким изукрашенным панцирем. Вот супруг ее облачен, как и подобает, в парадный мундир, перечеркнутый синею орденскою лентой. Он строг.
Сух.
И сердито сжимает трость, то и дело касается положенной регламентом сабельки. И тогда губы его шевелятся, будто бы Вольтеровский готов выругаться, да место не позволяет.
В Большой зале людно.
Где-то там, далеко, укрытый на балкончиках, играет оркестр.
Душно.
Веера трепещут.
Балконные двери приоткрыты, но за ними маячит охрана. И Лизавета крутит головой, но не видит...
- Кого ищешь? - князь выныривает из толпы, чтобы удостоится презрительного взгляда Вольтеровского. Правда, Лизавета уже успела убедиться, что взглядом этим он удостаивает без исключения всех людей, а потому закралась мыслишка, что взгляд этот, как и вся презрительность, есть не более чем маска усталого человека, не желающего вступать в пустые беседы и вовсе тратить силы на людей иных.
- Тебя, - Лизавета приняла предложенную руку, заработав еще несколько преудивленных взглядов.
Да уж, средь блистательных кавалеров, которых на бал слетелось, что мух на мед, скромный чиновник пусть и в парадном, но изрядно поношенном, а местами откровенно тесном мундирчике гляделся на редкость нелепо. И очочки эти в роговой оправе.
Ужас ужасный.
- Я волновалась.
- Выходи замуж, - отозвался князь, очочки поправляя. И носом этак дернул, смешно. - Я тебе тогда амулетик один подарю... всегда сможешь понять, где я.
- А сейчас не подаришь?
- Молодой человек, - милейшая Ангелина Платоновна поспешила вмешаться. - Вам не кажется, что подобные знаки внимания не совсем уместны в нынешних обстоятельствах...
- Это моя невеста, - князь выдержал взгляд и даже сумел изобразить преглупейшую улыбку.
И неловкая.
И растерянная.
Этакая, будто бы до сих пор не способен он поверить своему счастью.
- Но все же...
- Простите, - в руку Лизаветы скользнуло что-то плоское и округлое, навроде монетки. - Но мне и вправду пора... дела...
- Береги себя, - сказала Лизавета.
А ей улыбнулись, и совсем иначе, светло и ясно: мол, поберегу, несомненно, но и ты тоже...
- Конечно, это не мое дело, - Ангелина Платоновна смотрела вслед неприметному чиновнику, которого просто-напросто быть не могло в этаком чудесном месте, как дворец, неодобрительно и даже с некоторым удивлением. - Однако вы себя недооцениваете. Поверьте, деточка, вы способны составить куда более удачную партию. Конечно, возраст у вас уже не юный, но титул... и расположение к вам Ее императорского Величества...
- Ты совершенно права, - Вольтеровский переложил трость в другую руку. - Это не твое дело.
- Но девочка совершает ошибку!
- Это ее ошибка.
- Ваши родители...
- Я сирота, - Лизавета закрыла глаза, успокаиваясь. А кругляш в ладони нагрелся. - И это не ошибка...
...тем более, что она еще не согласилась.
Пока.
Свяга не слушала человека, который что-то говорил, должно быть важное или даже может быть интересное. Иногда он трогал свягу за рукав, силясь обратить внимание, и тогда она кивала и улыбалась.
С людьми это помогало.
Если кивать.
И улыбаться.
Человек улыбался в ответ и продолжал говорить.
Мужчина.
А с ним три женщины. Одна постарше. Ее лицо темно, как и волосы, а душа смятенна, а вот две других светятся. И мужчина тоже. И смотрит на дочерей с любовью. Сказать ему, что в них нет его крови? Похожая, да, имеется.
Брата?
Отца? И не потому ли так кривится женщина, когда задерживается взглядом на том, с кем обещала разделить жизнь. Впрочем, свяга привыкла уже, что люди к обещаниям относятся с удивительной легкостью.
Она вздохнула.
Неспокойно.
Мир замер, словно перед ударом. И свяга вытянула руку, касаясь незримой струны.
- Да она тебя не слушает совсем, - не выдержала смуглая женщина, о которой поручили заботиться, но делать этого совершенно не хотелось, потому что женщина своей злостью отравляла мир. - Нелюдь треклятая...
- Милая, нельзя же так...
- А как можно? Сколько мы здесь торчим. Настя, не горбись, я сказала! И перестань так улыбаться, ты не лошадь, чтобы всем зубы показывать. Шурка, а ты ржешь, как пьяный гусар...
...злость свяга забрала.
Это просто.
И наверное, все-таки надо сказать, объяснить как-то, что иные тайны душу разъедают. Вон, от нынешней лишь кружево осталось.
- Признайтесь, - свяга заглянула в темные человеческие глаза. - И вам станет легче.
- Что?! - в них мелькнул страх.
- Если будете и дальше молчать, то умрете, - у нее всегда получалось плохо с объяснениями. И Асинья ткнула пальцем в грудь, где свернулась комком болезнь. Еще немного и разнесется, расползется по телу, сожрет всю несчастную вместе с бессмысленными тайнами ее и терзаниями, и совестью, и ненавистью ко всем, кого она полагала виноватыми. - Скоро.
- О чем она...
- Ни о чем, - женщина, чье имя упрямо ускользало - все же в нечеловеческой крови были свои недостатки - резко захлопнула веер. - Говорю же, нелюдь... Шурка, перестань трогать свое лицо! Ты бы еще пальцы в нос засунула! Кто тебя такую замуж возьмет, а ты...
Дальше свяга не слушала.
Задумалась.
А если она сама расскажет, поверят ей или нет? Проверить несложно, хотя, конечно, родственная близость между мужчиной и девушками имеется и может смазать картину.
- Помоги, - Асинью тронули за руку и она отвлеклась.
Стена ускользнула, а вопрос остался нерешенным. Отец говорил, что люди не любят, когда кто-то вмешивается в их дела, но если все оставить, как есть, женщина умрет.
Это ведь плохо?
Или нет?
- Помоги, пожалуйста, - Дарья мелко дрожала и выглядела расстроенной. - Мне нужно встретиться с ним. Я знаю, ты можешь проложить путь. Пожалуйста. Я должна рассказать. Пока еще не поздно.
Она горела.
Белое пламя.
Холодное.
Опасное.
Асинья протянула руку и убрала. Лед какой... этак и замерзнуть недолго.
- Пожалуйста. Я... я дам тебе, что ты хочешь.
- Вряд ли, - люди легко давали обещания, исполнить которые не могли, но с этим их недостатком Асинья успела свыкнуться. - Ни ты, никто другой не заберет мои крылья.
- А ты хочешь от них отказаться? - пламя притихло, позволяя проступить удивлению.
Свяга кивнула.
И пожаловалась:
- Тяжелые. Я бы их отдала, но кто возьмет? - она протянула руку и белые подрагивающие пальцы коснулись ладони. Асинья не удержалась, чтобы сказать: - Ты умрешь, если скажешь.
- И если промолчу, тоже умру... но не только я.
В глазах Дарьи жила тоска. И ее хватило, чтобы мир дрогнул, расступаясь. Это только кажется, что тропу легко отворить. Качнулось невидимое небо, отозвалось журавлиными слезами и исчезло.
Свяжьи тропы выстланы чужой болью.
Страхом.
Или вот огнем, который мучит Дарью. Если вытягивать его по ниточке, если...
...она вышла в знакомом месте, огляделась и, увидев цесаревича, который держал за руку женщину, притворявшуюся императрицей, кивнула.
Об этом Асинья не скажет.
И о другом тоже.
В конце концов, ее ведь никто не спрашивает.
...Лешек ощущал себя престранно. С одной стороны вроде все шло по плану. И отравителей удалось перехватить, и крикунов, готовых нести весть, что, дескать, нелюди простой люд изводят, поприжали. Вон, все участки полны, полиция только и успевает, что признания писать.
Наемники, опять же, которым велено беспорядки начать.
Поддержать.
Изъяты огненные снаряды немалым числом, а с ними - амулеты, большею частью ментального воздействия. Их задача было усилить панику, а если бы резонанс случился...
...лучше б не думать.
Но ведь остановили же.
И с толпой уладили. И менталистов поприжали чужих. Прав Димитрий, надо будет что-то с этой братией делать, как и с одаренными. А то ишь, на огромную державу всего один Университет, в который попробуй-ка попади... нет, нельзя разбрасываться подобным потенциалом.
Все шло по плану.
И даже стрелок в театре в него вписывался, хотя и доложили, что пули при нем особого толку, рунного изготовления. И защиту, надо полагать, преодолели бы, и...
...взяли.
Всех.
И еще многих до конца вечера возьмут, тех, которые прячут в карманах да нарукавниках алые повязки, дожидаясь момента. Лешек вот тоже ждал, только ожидание давалось с немалым трудом.
Но батюшке приходилось и того хуже.
Что уж говорить об Анне Павловне, которой пусть и случалось прежде нынешнюю маску носить, но в те разы ее хотя бы убить не пытались. Теперь же женщина была напугана, но полна решимости. И Лешек был ей за то благодарен.
- Прошу прощения, - сказал он, чувствуя, как меняется мир по воле чужого. - Дорогая матушка, позвольте представить вам мою невесту...
- Нет, - сказала Дарья, прижимая руки к сердцу. - Не невесту. Нельзя... ты не должен... выбери кого другого, только не меня... кого угодно.
Она замолчала, озираясь, беспомощная и растерянная.
Несчастная.
Хрупкая.
- Я... я должна вам все рассказать, только... прости, пожалуйста. Мне раньше следовало бы, но я... я боялась. Его все боятся.
И Дарья вздохнула.
А когда Лешек поднес ей чашу со змеиной водой, взяла ее и выпила одним глотком. Удивленно моргнула. И произнесла этак, с обидой:
- Горькая какая...
- Яды сладкими не бывают, - Лешек взял ее за руку. - У тебя осталось минут десять. Хватит?
Надо же, почти не испугалась.
Улыбнулась так, с пониманием, оглянулась. А Лешек кивнул, отпуская Анну Павловну: хоть доверенный человек, однако некоторые беседы предназначены для двоих.
- Он, - Дарья присела в кресло. - Он был мне братом... то есть, я думала, что он брат, а на самом деле... понимаешь, у меня маленькая семья... а у отца сестра имелась. Правда, потом я уже поняла, что она не сестра... все так запутано. И я не знаю, с чего начать. Холодно становится. Так и должно быть?
- Приляг, - Лешек подхватил свою женщину, легкую, будто и не из камня сделанную. Но это обманчивая легкость, его натуру не проведешь, он чуял свой нефрит.
Молочный.
Легкий, воздушный, но все же камень.
- Ты сердишься?
- Нет.
- Ты... знал?
- Да.
Камню нельзя лгать, он все одно правду почует. А раз так, то какой в обмане смысл? И Лешек осторожно касается хрупких волос.
- Я умру?
- На некоторое время.
Он бы и без змеиного напитка обошелся, вот только иначе заклятье, на ней висящее, не снять. Уж больно хитро выплетено, лежит на плечах шалью пуховой, а чуть потревожишь и вопьется, раздерет на куски быстрое сердечко.
- Я... никого не убивала. Веришь?
- Верю.
Сейчас нет нужды лгать, и Дарья вдруг успокаивается. Она закрывает глаза и говорит, а Лешек слушает, осторожно сжимая каменеющую руку. Не в его силах замедлить время, которого стало вдруг недостаточно, но он может придержать яд.
Ненадолго.
Просто, чтобы договорила.
Свет из окна ложится на хрупкое ее лицо, подчеркивая остренькие черты его. Вот хмурится. Вот улыбается. Вот вновь.