Глава 27

Глава 27

...давным-давно, еще в том, сгоревшем от смуты мире, случилась любовь. Большая, само собою, иной любви и не случается.

А еще недозволенная.

Она была замужем и уже при детях, во всяком случае, сына родить успела. Он - женат и тоже наследником обзавелся, стало быть, о разводе речи идти не могло. Да и кто бы ему, хранителю древнего рода, позволил развестись?

Отправить нелюбимую жену в монастырь? Так у нее тоже родня имеется и не из простых. Не поймут этакой обиды, а у рода свои интересы, дела и политика. Что оставалось? Встречаться. Сперва тайком, после, презрев правила писаные и неписанные, съехаться, жить одним домом, вычеркнувши из своей новой жизни всех, кто был не согласен.

Супруг?

Он не стал мешаться, слабый никчемный человечишко, больше озабоченный своим благосостоянием, нежели честью. Ему хватило пары поместий и тысяч двадцати во утешение, благо, возможности любовника были велики, а стало быть...

Жена?

Она пробовала обратиться к родне, та явилась с претензиями и состоялся-таки некрасивый разговор, который, впрочем, ровным счетом ничего не изменил. Разве что любовники покинули блистательный Арсинор. Что им до дворца с его увеселениями?

Они словно чувствовали, что жизни недолго осталось.

Да...

Она родила дочь и, утомленная, свалилась в родовой горячке. Он метался, собирая целителей, обещая златые горы, но...

...счастье было недолгим.

И было ли?

Дарья не знает. Она слышала эту историю от матушки, с которой беседовал батюшка, а уж он-то от своей полукровной сестры.

- Пойми, дорогая, я не мог ей отказать... она с детства была несчастна.

Уже потом Дарья поняла, сколь сильно несчастье уродует людей. А тогда тоже жалела добрейшую тетушку. Та сперва появлялась в доме изредка, привозя расписные пряники, золоченые орехи и иные сладости, а еще волшебной красоты игрушки, которые раздавала щедро.

Она называла Дарью красавицей.

Восхищалась успехами ее братьев, особенно Мишаньки...

- Он... я думала... он старше всех... с ним всегда наособицу занимались... а матушка холодна была... я тоже чувствовала, - ей тяжело говорить, не потому, что тело каменеет. Вон, пальцев Дарья уже не ощущает, а потому как Лешек глядит на нее немигающими желтыми глазами.

Как есть змеиный царь.

Вот бы забрал он ее под землю, туда, где вьются, льются жилы драгоценные, где сокрыто озеро с живою водой, и другое - с мертвою. Где нет людей.

И никогда не будет.

- Я его всегда побаивалась. Он... он, бывало, глянет и все... будто руки отнимаются. Потом другое... как-то подслушала, что матушка на него отцу жалуется, что совсем сладу не стало, никого слушать не хочет. И если так дальше пойдет, то не в ее доме. Пусть тетушка, раз она такая добрая, Мишаньку забирает к себе... ублюдка.

Дарья выдыхает, а змеевич ловит ее дыхание и касается пальцами губ.

Холодно.

Там, внизу, наставник сказывал, горит вечный огонь, который и греет весь мир, и может, если так, то хватит у этого огня сил согреть и Дарью?

- Нехорошее слово. С батюшкой рассорились вовсе... он сказал, что Мишанька ему давно как родной. А матушка ответила, что родных он бы за такие штуки вожжами выдрал бы, на возраст не взирая.

Лешек наклоняется к самому лицу.

И губы губ касаются.

Шепчут.

- Не бойся.

А она и не боится, уже не боится, совсем.

Раньше боялась, когда вдруг очутилась у пруда, который папенька велел вырыть. И главное, помнить не помнила, как сюда пришла. Стоит. Ноги в воде озябли. Пальцы в ил зарылись, и темно.

А еще она пошевелиться не может.

- Я тебя и утопить могу, - Мишанька тут же сидит, на камушке. Дарьино платье подстелил, ботинки скинул. Пирожок жует. - Не веришь? Смотри.

И Дарья шагнула в воду.

Она не хотела идти, но тело ее само... кричать попыталась, а не смогла.

- Вот что настоящий дар, а не твои эти... пропаданки, - сказал Мишанька, выбирая грибы из разломанного пирожка. - Хочешь жить? Вижу, хочешь. А еще, наверное, хочешь, чтобы братики твои жили... младшенький особенно. Маменька его любит. Огорчится, если вдруг в колодец упадет. Или в лес сбежит. Или еще куда... мало ли какая напасть приключится может, правда?

Она только и смогла, что заплакать.

Ей было тринадцать.

А Мишанька фыркнул и сказал:

- Я тебя отпущу, если ты сейчас поклянешься служить мне верой и правдой. Поклянешься ведь?

Что ей оставалось делать? Клятву она принесла тут же, у пруда, пролив кровь, которую Мишанька подобрал белым камушком. Сказал еще:

- Не подумай, я и без тебя обойтись могу. Просто так... интересней.

- Зачем?

Он пожал плечами и все ж ответил.

Тогда-то Дарья и узнала, что про тетку, родившуюся от внебрачной связи. И про смуту. То есть, про смуту Дарья и без того знала, чай, не так уж давно эта смута и отгремела, чтоб люди ее позабыли.

- Понимаешь, матушка моя, конечно, изрядная дура, если под проклятье подставилась, но благо, тетка оказалась умнее, хотя и не сказать, чтоб намного, - он позволил Дарье вылезти из воды и платье отдал, и половину пирожка протянул.

Тогда еще ей подумалось, что не такой уж он и плохой человек.

- Спрятали меня здесь, - сказал он, вытирая пальцы о траву. И стрекозы носились по-над водой. - Кровью укрыли. Теткина полюбовница постаралась. Что? Разве не знаешь? По-моему, про это ее все знают. Вон, в следующий раз приглядись. Как только слух появляется, что она в гости заглянет, так наши девки по углам жмутся... дуры. Нет бы шанс использовать. Ты пирожок ешь. Не бойся. Я тебя не убью. Привык. Да и польза от тебя быть может.

Она послушно ела, пытаясь уложить все в голове.

- Правда, она слегка разумом повредилась после того, как эту ее... подружку... повесили. Вот. Думает, что, как только я корону получу, так первым делом велю Стрежницкого казнить. Дура... все они не сильного ума... и Ветрицкий, помнишь, приезжал в прошлом году? Решил, что раз я годами мал, то буду плясать под его дудку. Ученические узы предлагал.

- А... что это? - заговаривать с Мишанькой, с этим новым, которого Дарья не знала, было слегка страшновато, но и молчать далее она не могла.

- Это... это, сестричка, древняя магия. Рода ж не просто так, у них своя сила, свое знание, которое лишь бы кому в руки не дастся. Вон, матушка моя уж на что хитра была, если рассказам верить, а все равно не сумела про все дознаться. Узы нужны. Или кровные, или ученические. Только кровные тебя ни к чему не обяжут, а вот учителя ты должен будешь слушать, во всяком случае, пока он сам не решит, что твое ученичество закончено.

- А если не решит?

И по тому, как Мишанька улыбнулся, Дарья все поняла.

- Ты сообразительная, не то, что остальные. Вот увидишь, мы с тобой еще всем покажем. А пока слушай, что нужно делать...

...ничего-то особенного он не потребовал.

Слушать, о чем маменька с папенькой говорят. Правда, после и сам велел прекратить, потому как говорили они большей частью о делах совершенно неинтересных. О посевах или вот косьбе, о том, кому их деревенских помощь нужна и давать ли церкви на починку крыши, или пускай сами, дестиной честной обходятся.

О маменькиных планах на ремонт гостиной.

Обоях.

Зеркалах.

Мебели, которую она хотела выписывать, а папенька говорил, что глупости это все и лишние траты, вон, Виталюшка не хуже режет, а то и лучше...

Мишаньке эти простые разговоры были не интересны, а вот о его особе родители, будто сговорившись, не упоминали даже. Нет, относится иначе никто не стал. Мишанька по-прежнему сидел за столом подле батюшки, и тот выспрашивал о делах дневных.

Об успехах.

Еще она слушала тетку, когда той случалось оставаться в тихом их поместье, и удивлялась тому, сколько ненависти быть может в одном этом существе.

Как можно так?

Она разговаривала с собою, то грозилась кому-то всеми карами, то хохотала, то шпыняла служанок, то, выбравши одну, велела вечером кровати стелить и...

- Да уж, совсем ума лишилась. С менталистами это бывает, - Мишанька не удивлялся, он старался держаться от тетки подальше, словно опасаясь заразиться от нее этою ненавистью. - Они цепляются за одну идею, пусть бы даже самую безумную... не лезь к ней. И надо будет Ветрицкому сказать, чтобы дело какое ей нашел.

...а потом Мишанька уехал.

В Университет, пусть тетка и была против, и даже скандал устроить не постеснялась, но появился Ветрицкому, который скоренько ее заткнул.

- Ты не знаешь, а он ей родня... папочка у них один, - той ночью Мишанька забрался в комнату Дарьи. - Не трясись, мелкая, не трону я тебя... кому ты тощая нужна. Да и будущей царице невинною быть надо, это проверять станут... так что смотри у меня.

И пальцем погрозил.

- К-какой царице? - спросила Дарья, леденея.

- Обыкновенной... нет, мне там Ветрицкий кого-то нашел, вроде как перспективная линия, только нет у меня желания под боком жену-менталиста иметь. От них ведь никогда не знаешь, чего ждать, верно? То ли дело ты... тебя я с малых лет знаю. Тихая. Спокойная. Покорная... хорошей женой будешь. Ведь будешь?

И что Дарье оставалось делать.

- Скоро я уеду, но ты не думай, клятва сроку давности не имеет. Мы ее, правда, немножко изменим, а там... тетка больше мешаться не станет. Я сюда заглядывать не буду, мало радости быть там, где тебя не любят. Ничего... вот стану царем, то-то матушка порадуется. Думаешь, порадуется?

- Не знаю.

- Вот и я не знаю, - он поцеловал Дарью в лоб. - Спи уже. И не думай дурного, я тебя не обижу. Если, конечно, ты сама себя обижать не станешь.

Это было не угрозой, а так, предупреждением, которому Дарья вняла.

Она впервые вздохнула с немалым облегчением, и не только она. К тому времени Дарья изрядно понимала в людях и в происходящем, чтобы обратить внимание и на то, как повеселела матушка, и на братьев, что стали вести себя много вольней, и на прочий домашний люд, будто бы разом очнувшийся от тягостного сна.

Чем она занималась?

Ничем.

Училась вот... тут не соврала. И про ярмарку тоже. И вообще она лгать не любит, но клятва, та самая, которая давит, душит, даже через сеть змеиного напитка, почти уже добралась до сердца. Но не страшно.

Умирать не страшно.

Он вернулся, Мишанька, когда матушка заговорила о женихах. Он вернулся один, мрачный, темный, приехал верхами, вошел в дом, оставляя грязные следы на паркете, и, оглядевшись, сказал:

- Боже ж ты мой, какая вопиющая убогость.

И от этого стало обидно.

Страшно еще.

- А ты выросла и похорошела, - он оглядывал Дарью с немалым интересом, от которого начинали дрожать руки. - Успокойся, я о тебе позабочусь...

...он появлялся в доме, и жизнь замирала. Правда, никогда-то он не останавливался надолго, день-другой и вновь исчезал по неведомым делам своим. Каким? Кто ж спрашивал? Вздыхали с облегчением и тайною надеждой, что уж этот-то визит будет последним.

Нет, он больше не пугал.

Не веселился, заставляя дворню творить безумные вещи. Впрочем, совсем уж безумные он и прежде творить не заставлял, всегда-то соблюдая границу меж шуткой, пусть и прескверного толка, и преступлением. Нет, повзрослевший Мишанька стал серьезен.

Спокоен.

Он разговаривал с батюшкой об урожаях с удоями, сетовал, что в наших краях не найти действительно голштинских чистокровных, о которых слухи ходят преудивительные, обещался заняться овцами, ибо спрос на шерсть растет и расти будет...

...он привозил матушке пяльца и шелка, и даже икону в храм пожаловал в позолоченном окладе.

Он давал деньги беднякам.

И нанял целителя, когда приключился скотий мор, чем снискал немалую любовь средь крестьян, но... свои-то чуяли. И матушка благодарила за шелка сдержанно, а батюшка слушал, но спорить не смел, хотя ж с соседом они про этих овец едва до дуэли не договорились.

Мишанька чуял.

- Одна ты меня не боишься, - пожаловался он как-то, укрывшись от родни на конюшне.

- Боюсь.

- Не боишься, - он покачал головой и ласково потрепал солового мерина. А тот доверчиво ткнулся в руку человеческую, выпрашивая подношение. - Если б боялась по-настоящему, то признаться б не сумела... они вот все своего страха прячутся. Скажи, почему?

- Что «почему»?

- Почему они так... разве ж я кому худого сделал? Обидел? Раньше... да, случалось... помнишь, Пантелеймонку? Как он кукарекал на подоконнике? Сам виноват, нечего было розгами грозиться. Но вреда-то, чтобы настоящего, я никому ж... а матушка сторонится. И отец тоже, будто чужой. Нет, я знаю, что чужой...

- Плохо? - Дарья осмелела настолько, чтобы подойти и обнять.

И он обнял.

Уткнулся носом в волосы да замер.

- Плохо, - признался через долгое-долгое молчание. - Если бы ты знала... политика - такое дерьмо...

- Не лезь?

- Уже влез.

- Тогда брось все...

- И дальше что? - он отстранился, вздохнул. - Вернуться? Заявить права на это поместье? А как же Ивашка, которого папенька в наследниках видит? Куда ему? Или даже... получить свои отступные? Денег у меня и без того есть. Прикупить землицы и овцами заниматься?

- Хоть бы и овцами, - Дарье было неожиданно видеть его таким.

- Не смогу... не тот нрав, да и... не позволят мне отступится. Слишком много людей в этом деле увязло, покажу слабину - сожрут мигом. Тот же Ветрицкий первым придет... возомнил себя хозяином. Думает, что если старше, то можно мною управлять... ничего, пусть себе думает, я с ними всеми... вот куда...

Мишанька сжал кулачок.

А Дарье подумалось, что не такой он и страшный, ее названный старший брат. Только безумный слегка, да с менталистами подобное случается.

- Погоди еще пару лет... - попросил он.

Дарья же кивнула.

Погодит.

- На конкурс он велел отправиться? - спросил Лешек, отпуская побелевшую руку, в которой уже не осталось жизни.

- Да. Мы... ко двору... собирались... матушка против... отец... убедился, что Мишанька зла не желает... хотел... чтобы... я нашла себе партию. Он изменился. Очень. Что-то случилось... нехорошее. Я знаю. Спрашивала. Он не говорил. Только стал совсем-совсем злым... и сказал, что Ветрицкий... не знаю, но он плохо поступил.

Это Лешеку не понравилось.

Вот просто так, отвлеченно, можно сказать. О какой такой партии может речь идти, если эта нефритовая женщина принадлежит ему.

Ишь, придумали.

Даже щека зачесалась, покрываясь свежей чешуей.

- Извини...

Но во взгляде ее не было ни испуга, ни отвращения.

- А... в змея...

- Не получится. Кровь уже слабая, но пошипеть могу, если хочешь. Или ядом в кого плюнуть.

- П-полезное умение, должно быть, - она еще дышала, хотя камень почти уже добрался до груди. Того и гляди замрет сердце.

- Еще как полезное, особенно во дворце... значит, он был в твоей свите?

- Нет. Он... здесь... давно. Сказал, что дворец ему, что дом родной. Кровь чует... старое место... хранители... Ветрицкие при императорах состояли... ему многое открыли... тайные пути... знания...

Она закрыла глаза.

- Я... слушала... когда... Кульжицкая... она в меня... расческой кинула... она... она думала, что за Мишаньку замуж выйдет... их... старуха познакомила...

- Ее бабка?

- Да. Она... сказала, что Гдынька... что она подходящей крови... и знания... что... у нее есть дядька, который императору подчинится... поддержит... особенно, если пообещать прощение. Мишанька готов был простить всех. Он... он не злой, только запутался... корона ему не нужна... он мне не сказал правды. Никогда не сказал бы правды, но я его знаю, - близость смерти придала Дарье сил. - Молчи. Умоляю, молчи... времени не осталось. Кульжицкая... стала вести себя опасно... а еще было рано... так он сказал. Избавился от нее... случайно получилось... тайный путь... он сюда заглядывал... часто заглядывал... хотел понять, каково это, императором быть... или наследником.

- Ничего хорошего, - проворчал Лешек.

- А Кульжицкая грозиться стала, что выдаст, что... ее... пришлось... мне он так сказал.

- Вторая девушка?

- Она... она видела... его... и еще тетушку... тетка здесь... она свою воспитанницу... мне жаль... она ненавидела того человека, Стрежницкого... хотела, чтобы он умер... она говорила это своей девушке... а та, другая, услышала что-то... может, не только это... она сама не понимала, но Мишанька решил, что она опасна. Сказал, что надо убрать, сделать, чтобы она уехала... сбежала... я... это я виновата... я нашла ее дневник... там она про любовника писала... и я отнесла Мишаньке, а он... он обещал, что не тронет, что просто поможет девушке... личную жизнь.

Соврал.

И Дарья знает. И верно, подозревала, что с самого начала это было ложью. И белый камень начинает темнеть, что Лешеку не нравится. Камень в силе его, но стоит ли тратить силу?

- Я... ты прав... я догадывалась, что будет... нехорошо... не хотела верить, что он убивает... может, убить... он ведь мой брат... пусть не самый лучший, но брат. И меня любит. Так говорил... он сказал, что... что никогда не обидит. Я верила... долго верила... а еще чувствовала. Ему больно. Всегда больно. Он сгорел внутри... когда - не знаю.

- Что еще делала?

- Слушала. Кто говорит и о чем... Цветана... я не знаю, почему он ее... за что...

...вероятно потому, что надоела?

Или решил, что хватит и одного соглядатая?

- Еще записки носила... от одних людей другим. Я... у меня в платье... список есть. Кого знаю... он... он там тоже... и рисовала, но у него много лиц. Ему легко меняться.

С менталистами и вправду надо будет придумать чего, закон какой или уложение, а то уж больно свободна братия сия себя ведет.

Ни страха.

Ни совести.

А Дарья вздохнула и закрыла глаза.

- Не спеши пока, - сила тянется по капле, тонкою ниткой. - Что сегодня случится?

- Не знаю... он никогда ничего не рассказывал... но что-то случится. Обязательно.

Она все-таки ушла.

Обратилась в камень. И очнувшееся было заклятье, с удивлением обнаружив вместо жертвы нефритовую глыбу, пусть и самых очаровательных очертаний, рассыпалось.

Так то...

Лешек провел пальцем по полупрозрачной щеке, коснулся губ. Тронул хрупкие реснички, что больше походили на иглы инея. Вздохнул.

И вот что с тобой делать?

Предательница?

Или жертва?

Или и то, и другое... ее ведь не случайно к Лешеку подослали, будто знали, что из всех он именно ее выберет. А этакая уверенность не на пустом месте возникла.

Он отстранился.

Прошелся по комнате.

Время... времени почти не осталось. И без того с открытием бала припозднился, что не есть хорошо. Конечно, дурачку простительно за временем не следить, однако...

Лешек огляделся.

И подошел к окаменевшей девушке. Тронул складки платья... мягкое какое. А вот снять его не получилось, все ж таки статуи гнуться не способны. Пришлось воспользоваться ножом. Конечно, Дарья, когда очнется, не поблагодарит, да и к творению Ламановой следовало бы проявить больше уважения, но как-нибудь в другой раз.

- Есть что-нибудь? - поинтересовалась Анна Павловна, переступая порог. Личина матушки заставила вздрогнуть, все ж таки работали они не только магией, а потому даже для иного, змеиного взгляда сходство было преудивительным.

- Пока не знаю. Вы все слышали?

- Бедная девочка.

- Бедная ли?

- Сомневаешься?

- Не знаю, - со вздохом признался Лешек. И сдернул покрывало с ближайшего дивана, все ж таки не извращенец он, разглядывать несчастную, пользуясь ее беспомощностью. И что с того, что взглядов этих девица в лучшем случае не заметит. - Одно дело, если я сам ее заметил. И другое... травы ведь разные есть. Просто мало кто о них знает. Думаю, поэтому они и не спешили. Сперва ждали, пока наследник подрастет. После готовились... и его готовили.

Он прощупывал остатки платья, некогда роскошного, а ныне представлявшего собою груду разноцветных лоскутков. Лешек прислушивался.

Золото.

Серебра капля.

Каменья вот искусственные, хотя с виду и глядятся настоящими. Пожалуй, и не всякий ювелир разницу почувствует. Для Лешека вот она очевидна. Что еще? Ткань. Белье, которое трогает он осторожно. Неудобно, право слово, и...

- А это что? - Анна Павловна коснулась тончайшей, что паутинка, цепочки, которая уходила в окаменевшие локоны. - Позволишь?

- Только не повредите, мне ее еще оживлять.

- Думаешь, стоит?

И смотрит аккурат, как матушка, с сомнением и насмешкой, мол, бестолочь ты, а не сын и наследник престола. Впрочем, на престол, как выяснилось, иные желающие имеются.

- Думаю, или судить, или прощать... после решим, но все не статую. Статую судить - это как-то... чересчур уж...

Анна Павловна ничего не ответила. Коснулась легонько цепочки, подцепила мизинчиком и потянула, а та заскользила змейкой ядовитою, на мгновенье натянулась, зацепившись за каменный локон, да и порвалась.

- Погоди... - Анна Павловна взяла нож для бумаг.

- Что вы...

- Нам это достать надо? Надо. А если слегка без волос останется, то сама виновата, нечего с заговорщиками связываться. И не надо дуться, Лешек. Вреда большого не будет, попросишь после куафера, пусть новую прическу твоей сердечной придумает...

Она отколола кусок нефритового локона и вытащила-таки цепочку с махоньким камушком.

Нефритом.

Белым.

И... голубым, лунным, который рождается раз в сотню лет во глубине затерянного Иртышь-озера, которое люди называют проклятым. Камень лег на Лешекову ладонь, переливаясь мягкими оттенками от сизого до лазури, будто играясь.

Что, змееныш, и вправду решил, будто вот она, любовь случилась? Та самая, которая одна на всю жизнь, да еще иным и на посмертие хватает? Душа в душу, сердце в сердце...

Анна Павловна осторожно тронула его за плече.

- Это то, о чем я думаю?

- Змеев камень, - Лешек старался говорить спокойно, но голос все ж дрогнул. - Говорят, что если собрать их дюжину и венец сделать, то тот, кто этот венец примерит, Змеиным Царем станет, и сам Великий полоз служить ему будет верой да правдой.

- Венца у нас нет...

- Зато камень есть, - Лешек сжал его в ладони. - И тот, кто его достал...

Змеев камень не так просто купить, ибо опасно Иртышь-озеро, глубоко, сказывают, что вовсе бездонно. Но это ложь. Просто дно его укрыто мягким илом, а в нем открывают рты три сотни летяных ключей, из-под гор выходящих. И оттого даже в самую жару вода Иртышь-озера студеная.

Сунешься и враз схватит судорогой.

Силы высосет-выпьет до дна.

Нет, находились смельчаки, которые ныряли, а порой и выныривали. Иногда даже с добычей, правда, вновь же шептались люди, что никому она на пользу не шла.

- Мне вот одно интересно, - Лешек камень положил на стол. - Откуда они столько о нас знают?

Анна Павловна не ответила, лишь протянула сложенный вчетверо листок.

Имена.

Что ж... за одни эти имена Дарью можно было простить.

Можно.

Будет.

И Лешек простит. Он не злой, он просто... обижен? Пожалуй. Однако он слишком змей, чтобы позволить обиде разум затуманить. А потому с легкостью поднимает холодное тело: негоже в наследниковых покоях девкам, пусть и каменным, разлеживаться. Анна Павловна остается. Присев в кресло, она с задумчивым видом список изучает, а заодно уж перебирает пальчиками, на которых поблескивают перстни.

Кожа Ее величества Императрицы, пусть и подложной, отливала каменною белизной.

- Непривычно, - Анна Павловна коснулась круглого кольца, безопасного с виду. - И... мне все одно не по себе.

- Не обязательно это делать...

- Обязательно, - покачала она головой. - Я давала клятву. А даже если и нет... моя семья сгинула в Смуту. Теперь у меня есть новая. И мнится, ее тоже не пощадят.

Кто и когда будет допущен до белой этой руки?

Удостоен высокой чести коснуться ее губами?

...а что после сердце засбоит.

Или вот в боку колоть станет, или еще какая напасть приключится? От волнения все, исключительно. А уж что волнение болезнью обернется, так и вовсе несчастливый случай виной тому. Лешек самолично некоторых заболевших отведает.

Другим открытки отправит.

Вон, целую корзину заготовили. Да и кольца... яды в них разные, правда, все до одного редки и потому мало шансов, что кто-то правду узнает. А догадается если, то все одно победителей не судят.

Он отнес девушку в спальню, из которой дыхнул сыростью подземный ход. Спускаться далеко не пришлось, вот она, комната тайная, созданная Лешиковой собственною силой, а потому и видимая лишь ему. Вряд ли родственничек объявившийся сыщет, а сыскав...

Что ж, один змеев дар другим отменить можно. И если Лешек вернется...

Он уложил Дарью в друзу горного хрусталя, которая раскрылась по просьбе змеевича, вытянулась, меняясь, посветлела, приняла драгоценную ношу. Правда, с виду стала донельзя похожа на гроб, но... кому тут на нее смотреть-то?

А пара золотых змей, клад стерегущих, поверху легли, цепями.

Теперь вернуться.

Привести себя в порядок. И тоже кольца выбрать. Не одной Анне Павловне работать предстоит, список вон какой большой, зато и понятно, на что смутьяны рассчитывали.

Не смута им нужна была, но напротив, ее использовать желали, припугнув тех, кто не с ними, что вновь полыхнут алыми знаменами улицы. Если не станет императора.

И жены его.

И наследника... примут любого, кому покорится треклятая шапка. Примут и не спросят после, как ко власти пришел... главное, чтобы не допустить новой смуты.

Проклятье.