Глава 17

Среда

Сегодня у меня день бывших, задрать их ёлками. По опыту я уже знаю, что бывшие, как бумеранги или потерянные килограммы, непременно возвращается.

Гор нагрянул прямо с утра пораньше. Лично я предпочла бы притвориться, что никого нет дома, но Айка с Кирюшками ещё не успели свинтить и, конечно, приняли дорогого и щедрого гостя. По счастливому писку малышни я догадалась, что Змей явился не с пустыми руками, и тут же сломя голову рванула к зеркалу. По сравнению со вчерашним днём моё самочувствие заметно улучшилось, а вот внешний вид… мама дорогая!

Осознав, что исправить катастрофу всё равно не успею, я сиганула обратно в постель, зарылась лицом в подушку и прикинулась немощной. К счастью, умничка Айка, прежде чем впустить ко мне визитёра, разведала обстановку и даже попыталась объяснить Гору, что у меня неприёмный день. С тем же успехом она могла объявить это своим мелким бандиткам, для которых не существует закрытых дверей.

Гор вошёл очень тихо, и если бы не запах его туалетной воды, я бы не догадалась, что не одна в своей комнате. Он пробыл со мной минут десять, но так и просидел молча. Или простоял – не знаю. Но мне показалось, что прошёл не один час. Я же чуть не задохнулась, уткнувшись носом в подушку, но так и не повернулась к незваному гостю и даже не пошевелилась. Непросто притворяться полутрупом, когда сердце выскакивает из груди. Но мне кажется, что я никогда больше не смогу смотреть ему в глаза.

И лишь перед уходом Гор погладил меня по волосам и шепнул едва слышно: «Прости, Саш».

Он ушёл, оставив на моей кровати очередной дорогущий подарок в виде золотых часиков, а моя подушка насквозь промокла от слёз. То ли от такого непривычного и почти невероятного «прости», то ли от того, что я неуравновешенная дура.

Господи, ну почему в моей жизни всё так неправильно?!

Весь оставшийся день прошёл в полудрёме, а вечером нарисовался Вадим, и тоже с подарками. Бабам – цветы, детям – игрушки, Кирюхе – мужская компания. Наверное, не зайди он меня проведать, я бы смертельно оскорбилась, но он пришёл. Устроили из моей спальни проходной двор!

– Аленький, как ты себя чувствуешь?

– Я не хочу тебя здесь видеть, – процедила я в подушку, но Рябинин невозмутимо парировал:

– Ладно, я тогда свет выключу, – и щёлкнул выключателем.

Уже втиснутая в пузатую вазу цветочная композиция наполнила комнату нежным, чуть сладковатым ароматом. Рябинин поставил букет на стол, а сам уселся в кресло напротив моей кровати и завёл бодрый и непринуждённый монолог. Поведал мне, что на работе всё в порядке, и мне не стоит переживать. Напомнил, что послезавтра новогодняя вечеринка, и он, и весь наш дружный коллектив надеются, что я успею отдохнуть и прийти в норму.

«Брехня – без меня коллектив только вздохнёт с облегчением», – подумала я, а Вадик вдруг резко сменил тему:

– Аленький, ты хоть когда-нибудь меня простишь?

Знал бы он, сколько раз я задавала себе этот же вопрос, и каждый раз спотыкалась о другой: «А что потом?»

А известно что – горбатого только могила исправит.

Хотя, если ориентироваться на Рябинина-старшего, то, возможно, есть надежда, что младший когда-нибудь остепенится. Пал Ильич тоже женился в восемнадцать и немало нагрешил по молодости. Он и Айку заделал, будучи женатым на Вадькиной матери. Но какое мне от этого утешение? Разве что дождаться, когда моему бывшему стукнет сороковник? А там и член поникнет, как подстреленный кавалерист…

Так и не дождавшись моего ответа, Вадик решил продолжить:

– Я ведь и сам знаю, что был идиотом…

– Я тоже знаю, что была с идиотом.

– И что теперь? Считаешь, человек не имеет права на искупление? Саш, ну сама согласись, что в восемнадцать видишь всё по-другому и не ценишь по-настоящему важное. Это же с опытом приходит, а опыт – с годами…

– Или с гАдами.

– Да что ж ты всё время кусаешься, а? Я ведь давно признал, что виноват. Может, и к лучшему, что ты тогда меня не простила, зато у меня было достаточно времени на осознание. Саш, я не верю… не хочу верить, что между нами всё. Да, мы с тобой отлично научились создавать себе проблемы, но отчего бы не попытаться создать что-то хорошее – одно на двоих… м-м? Это же в наших руках.

– Тебе текст папа придумал или личный психолог? Я слышала, что у вас, америкосов, непременно должен быть личный мозгоправ.

– Да куда уж тем психологам против наших русских тараканов! И, нет, Саш, это мой текст… я, кстати, пять лет его репетировал в разных вариациях… а сказал вот совсем по-другому. Но зато от души. И ещё скажу, – он подался вперёд, а я невольно вжалась в стену. – Саш, ты только сейчас не кусайся, ладно? Знаешь, я часто представляю, какими будут наши дети. А ведь у нас с тобой тоже не исключены двойняшки, правда? А прикинь, они же вполне могут быть похожими на Айку, если будут девочки. Я слышал, азиатские гены – очень сильные, хотя глядя на нас с отцом, и не скажешь, да? Но, если честно, мне бы хотелось мелких рыжиков.

И каждое слово будто хлыстом по израненному сердцу. Не верю… ни единому слову не верю, а душа бьётся в истерическом припадке по ускользающим мечтам. Хорошо, что я сижу в темноте, и Рябинин не видит, как мои глаза наполняются слезами. Зато мне в свете уличного фонаря хорошо видно его лицо. И лучше бы не видеть…

Мысленно я уже срываюсь с места и, торопливо избавив ЕГО от одежды, прижимаюсь к обнажённому телу… и шепчу: «Да пропади оно всё!.. Пусть только сейчас, но МОЙ!»… без оглядки, без гордости, без ума…

– Аленький, – Вадик возвращает меня в реальность, где мы – давно чужие друг другу.

– Уходи, Вадим, – мой голос звучит ровно и равнодушно, и на это уходят последние крохи сил. – Выйди отсюда.

Что в его глазах? Удивление? Ярость? Грусть? Я не знаю, потому что он больше не смотрит на меня, а молча встаёт и покидает спальню. А я до крови кусаю губы, сдерживая рыдания и свой порыв – бежать за ним следом… бегом, ползком…

Помню, Стешка говорила, что после слёз непременно должно прийти счастье. Как радуга после дождя. Но пришёл хуэвес*.

*(От автора: Хуэвес (jueves) – четверг по-испански.)