Глава 19 · Секреты

— Оставайтесь, — предлагал провожавший нас староста, когда мы уже стояли у машины. — У нас, почитай, сегодня второй день рождения деревни. И наши спасители, просто обязаны на нем присутствовать. Хотя бы рюмочку-другую выпить за здравие проснувшихся! Гусей запечем, гармониста вызовем!

Я устало покачал головой:

— Спасибо, мастер Тарасов, но мы не можем. Нас дома свои гуси заждались.

Староста удивленно посмотрел на меня, и Агафья поспешно добавила:

— У нас еще очень много дел, — перевела она.

Тарасов тяжело вздохнул, но спорить не стал, лишь развел руками.

— Ну, как знаете, — произнес он, и мне показалось, что его голос прозвучал чуточку разочарованно. — Спасибо вам за помощь. Без вас мы бы точно пропали. Низкий вам поклон за то, что деревню спасли!

— Обращайтесь, — устало улыбнулся я. Открыл дверь машины, сел в салон и завел двигатель. Авто плавно выехало на пыльную дорогу, оставляя за собой деревню, в которой сегодня многое изменилось.

Некоторое время мы ехали молча. Агафья сидела, задумчиво глядя в окно, подперев щёку ладонью. Ветер гонял по обочинам сухую пожухлую траву, и она шуршала по земле, словно кто-то невидимый и торопливый бежал рядом с машиной.

Смутень дремал на заднем сиденье, сунув голову под крыло и свернувшись в плотный чёрный пернатый шар, из которого доносилось ритмичное похрапывание.

— О чем думаешь? — не отрывая взгляда от дороги спросил я, чтобы прервать повисшее в салоне молчание.

Девушка обернулась, замялась, подбирая слова, боясь спугнуть мысль.

— О том, как всё странно и несправедливо случилось, — ответила она после долгой паузы. — Не престаю гонять это в голове.

Я вкратце пересказал ей то, что услышал в мороке, который Дарья на меня навела. Травница слушала молча, не перебивая, изредка кивая. И только когда я закончил, задумчиво произнесла, глядя куда-то через лобовое стекло:

— Как интересно и страшно все сложилось. Дарья же не была плохой. Наоборот, помогала матери, хотела спасать людей, лечила их. А потом все свернуло куда-то не туда. И она переродилась в монстра, который пожирал тех, кого она защищала.

— Так бывает, — ответил я, выворачивая руль и объезжая глубокую выбоину в асфальте. — Не вся нечисть при жизни была плохими людьми или злодеями. Некоторые становятся монстрами из-за несправедливости, чужой жадности, глупости или банальной жестокости окружающих.

Агафья оторвалась от окна и посмотрела на меня.

— И что с этим делать? — в ее голосе слышалась детская растерянность. — Как с этим бороться? Если корень зла не в самом чудовище, а в том, что его создало?

— Никак, — жестко произнес я, глядя на дорогу. — Нечисть остается нечистью, какой бы ни была причина перерождения. Она должна вредить людям, такова ее природа. Соответственно, ее нужно остановить любыми способами.

Я ненадолго замялся, подбирая слова, чтобы не выглядеть бездушным убийцей, затем продолжил:

— В сегодняшнем случае Дарья запуталась. Она не хотела быть такой и боролась до последнего. Я помог ей уйти, освободил ее. Дал ей тот покой, в котором она нуждалась.

— Это было правильно, — пробормотала Агафья, но тут же нахмурилась и уточнила. — То есть ты считаешь, что какую-то нечисть можно пощадить? Оставить в живых?

— Нет, — твердо ответил я. — Но можно развеять душу и стереть ее в бездушный прах, а можно дать заблудшей покой и освободить от проклятия перед кончиной. Это более… гуманно, что-ли. Я без сожаления уничтожу упыря, который годами пожирал людей и потерял остатки человечности. Но если человек стал жертвой в силу обстоятельств, если в нем теплится искра раскаяния, то такому можно помочь. Так учили охотников Ордена. Любую, даже самую заблудшую душу, можно и нужно попытаться спасти, прежде, чем рубить сплеча.

Я оторвал взгляд от дороги и взглянул на сидевшую рядом девушку. И заметил, как ее лицо принимает серьёзное задумчивое выражение, осмысливая мои слова.

— Это мудро, — произнесла она после паузы. — И очень по-человечески.

Сидевший на заднем сиденье ворон вдруг встрепенулся:

— О, вспомнил как ты проявлял свой гуманизм! — каркнул он. — Тварь едва не разорвала тебя пополам, пока ты проповедью пытался донести до нее возможности о покаянии и светлом будущем!

— Я не проповедовал, — буркнул я, чувствуя, как краснеют уши. — Просто предложил вариант спасения.

— Который она резко отклонила, вырвав тебе клок волос вместе с кожей! — ответил ворон, хлопнув крыльями.

Агафья прикрыла рот рукой и тихо рассмеялась. Я удивленно посмотрел на нее:

— Тебе кажется смешным, что меня едва не разорвала нечисть, пока я пытался ее спасти?

Девушка покачала головой, а в глазах ее заплясали веселые искорки:

— Нет, что ты! Просто вы похожи на старую семейную пару, которая прожила вместе не один десяток лет, — ответила она. — Постоянно спорите, подкалывает друг друга, но при этом идеально понимаете то, о чем умалчивает напарник.

— Мы и есть старая пара, — с достоинством подтвердил Смутень, расправляя перья. — Двадцать лет мучений и постоянных нервных срывов с этим проповедником.

Я промолчал. Криво улыбнулся, покачал головой и снова упёрся взглядом в дорогу.

* * *

До поместья мы добрались ближе к вечеру. И когда машина свернула к знакомым воротам, я впервые за весь день почувствовал что-то похожее на облегчение. Наконец-то мы были дома.

Я остановил машину у крыльца и заглушил двигатель. Некоторое время просто сидел, прислушиваясь к едва уловимым вибрациям сигнальных плетений, которые оставил утром. Они гудели спокойно и ровно, как хорошо настроенный инструмент. Облегченно вздохнул: за время нашего отсутствия их никто не трогал и не пытался взломать. Открыл дверь, вышел из машины, потянулся, разминая затекшие мышцы. Тело все еще болело после ночного боя в кошмаре, но это была терпимая боль, которую можно вынести. Она скоро пройдет. Поднялся по ступеням крыльца. Вошел в гостиную и рухнул в глубокое кресло, глядя перед собой невидящим взглядом.

— Ты в порядке? — осторожно уточнила Агафья, останавливаясь в дверном проеме.

— Да. Просто очень сильно устал. — кивнул я и прикрыл глаза.

— Отдохни немного. Я приготовлю ужин.

— Не нужно, — начал было я, но Агафья уже отправилась в сторону кухни.

— Нужно, — не оборачиваясь, бросила она через плечо. — Ты ничего не жевал со вчерашнего дня, кроме сухарей. Да и я тоже. Так что иди, умойся, переоденься и спускайся в столовую. Через полчаса ужин будет готов.

Я открыл было рот, чтобы ответить, но Агафья наставительно подняла указательный палец:

— Отказы не принимаются, — строго произнесла она.

Спорить не было ни сил, ни желания. Я послушно встал, поднялся по лестнице в свою комнату, где снял грязную одежду. Направился в ванную, где быстро привел себя в порядок. Переоделся в чистую рубашку и штаны, взглянул в зеркало.

Из отражения на меня смотрел все тот же худой, изможденный парень с растрепанными волосами. Только темные круги под глазами стали еще глубже, залегли там как тени. Но вот в глазах появилось что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Наверное, понимание, что жизнь начинает налаживаться. Я заработал свои первые, честно добытые деньги. Нашел напарницу, которой могу доверять, скоро мы откроем лавку. Нашел дом и наконец-то начал жить по-настоящему, а не бродить по Империи в бесконечной изматывающей борьбе с нечистью, проводя редкие минуты отдыха в холодной орденской келье.

— Не любуйся собой так долго, — проворчал за моей спиной Смутень. — Все равно красавцем ты так и не стал. Иди ужинать, пока травница не передумала кормить такое пугало и не скормила все коту. Ах да, кота же тут нет? Ну тогда мне.

Я усмехнулся и направился вниз. На кухне пахло жареным мясом, луком и пахучими приправами. Агафья стояла у плиты, помешивая что-то в сковороде с видом шеф-повара. На столе уже были приборы, хлеб и заварочный чайник, от которого шел густой пар.

— Присаживайся, — сказала она, не оборачиваясь. — Сейчас все будет готово.

Я сел за стол, наблюдая, как она колдует над ужином. Удивительно, но за эти дни она освоилась в доме так, словно жила здесь годами.

Через несколько минут она поставила на стол сковороду с яичницей, мясом, жареным картофелем и зеленью. Разложила еду по тарелкам, поставила одну из них передо мной и скомандовала:

— Ешь.

Я кивнул и только сейчас понял, насколько был голоден.

Ужин прошел в молчании. И только когда тарелки опустели, а заварочный чайник показал свое глиняное дно, Агафья пробормотала, обхватив свою чашку ладонями:

— Экзамен уже скоро.

Я пожал плечами, откидываясь на спинку стула.

— Не думаю, что стоит переживать по этому поводу. С твоим-то опытом и знаниями сдашь это все элементарно.

Девушка покачала головой и ее лицо снова омрачилось:

— Комиссия будет принимать очень строго. И будет искать любой, даже микроскопический повод отказать в выдаче лицензии.

— Крупным игрокам на рынке зельеварения не нужны конкуренты, — догадался я. — Со своими новыми эффективными рецептами. Им вполне хватает старых.

Агафья внимательно посмотрела на меня поверх чашки.

— Именно поэтому им будет проще нас не допустить. Не прямо, конечно. Никто не скажет: «Вы, молодые выскочки, будете мешать уважаемым людям вести дела так, как им нравится и так, как они привыкли». Просто придерутся к самой незначительной ошибке, зададут пару вопросов с подвохом, привяжутся к чему угодно. Например, скажут, что ромашка собрана не в тот день лунного цикла, и все, экзамен не сдан.

— Значит, нужно сделать так, чтобы прицепиться было не к чему. — резюмировал я.

— Ты так говоришь, будто это просто. — фыркнула Агафья.

— Ничего простого я давно уже не жду, — ответил я и потянулся за последним куском хлеба.

Смутень, до этого молча сидевший на подоконнике и делавший вид, что его совершенно не интересуют остатки ужина, фыркнул:

— Конечно. Бюрократы куда опаснее болотников или упырей. Болотник хотя бы честно затянет тебя в трясину, утопит и съест. Потому что он такой от природы. А эти сначала попросят заполнить заявление в трёх экземплярах, приложить справку от психиатра о том, что ты добровольно согласен тонуть, а потом ещё оштрафуют за неправильную глубину погружения и отсутствие спасательного жилета!

Агафья тихо улыбнулась, но улыбка быстро сошла с её лица.

— Я всё равно переживаю, — призналась она. — Не за себя даже. За дело. За лавку. За то, что мы столько всего успели сделать, а всё может застопориться на одном экзамене.

Я посмотрел на неё внимательнее. Свет от кухонной лампы по-домашнему мягко ложился ей на лицо. Выбившаяся из косы прядь упала на щёку, и Агафья рассеянно убрала её за ухо. Под глазами у неё тоже залегли тени усталости. Не такие глубокие, как у меня, но заметные. Она устала не меньше моего, просто умела держаться и не показывать этого, несла этот груз с достоинством.

— Не застопорится, — уверенно сказал я, чтобы ее подбодрить. — Не позволим.

— Откуда такая уверенность? — спросила девушка, подняв на меня взгляд.

Я пожал плечами, стараясь излучать уверенность, хотя меня тоже глодал червячок сомнения.

— Потому что теперь это не только твоя мечта и не только мой способ не оказаться под мостом с протянутой рукой. У нас есть деньги, помещение, знания и несколько дней, чтобы подготовиться так, чтобы комиссия подавилась собственным недовольством. У нас есть план. Не стоит тратить энергию на уныние, она нам пригодится для чего-нибудь другого.

Она посмотрела на меня с легким подозрением, но промолчала.

— Иди спать, — мягко произнес я, вставая из-за стола. — Я сам приберу.

— Уверен? — уточнила она, не двигаясь с места.

— Абсолютно. Тебе тоже нужен отдых, чтобы завтра быть в форме. — кивнул я.

Она не стала спорить. Кивнула, встала из-за стола и расправила подол платья.

— Доброй ночи. До завтра.

— До завтра, — ответил я и девушка, бросив на меня прощальный взгляд, вышла из комнаты. Я же некоторое время сидел, допивая отвар и глядя за окно на сгущающиеся сумерки, опускающиеся на сад. Затем встал из-за стола, собрал посуду, быстро помыл ее и убрал в шкаф. Погасил свет и вышел из кухни. Прошел в гостиную и сел в любимое кресло.

Спать не хотелось, мысли роились, как испуганные пчелы. Отчего-то вспомнился Егор, который жил здесь отшельником. Его странная, неизлечимая болезнь. Пустое тело аристократа, в котором так и не вспыхнула искра. Почему он годами жил затворником, отпустил всех слуг, не общался с ровесниками и сутками пропадал в своей мастерской, что-то создавая.

Синод держал его на карандаше не просто так. И совсем не из-за болезни. Я поднялся из-за стола.

— Куда? — мигом встрепенулся сидевший на спинке кресла Смутень.

— Хочу кое-что посмотреть. — ответил ему, направляясь к дверям.

— Если ты сейчас скажешь, что решил ещё до завтрака найти себе новое проклятие или открыть какой-нибудь ящик Пандоры, я даже не сильно удивлюсь. Что ты задумал, Герман?

Не стал отвечать, направился в левое, наименее освещенное крыло особняка, где был спуск в подвал, служивший мастерской изобретателю.

Прошел по узкому коридору, на стенах которого висели потемневшие портреты Вельяновых: строгие мужчины в мундирах, женщины с тонкими аристократичными лицами и тяжёлыми взглядами. Все они смотрели на меня так, будто до сих пор не решили, признать ли чужака своим последним потомком или вытолкнуть меня обратно за порог.

— Не смотрите так, — пробормотал я, чувствуя на себе тяжесть их взглядов. — Я сюда не напрашивался. Просто жертва обстоятельств, и сам не очень этому рад. Поверьте, с радостью бы оказался сейчас в другом месте. Например, на теплом море.

За спиной тихо хлопнули крылья.

— Разговариваешь с портретами, — констатировал Смутень, опускаясь на край резной деревянной консоли. — До полного помутнения рассудка осталась пара шагов. Поздравляю!

Он сказал это спокойно, словно констатировал неизбежный факт.

— Ты же разговариваешь со мной, — пожал плечами я, не останавливаясь.

— Ты не понимаешь, это другое, — мигом ответил фамильяр. — Я вынужден страдать, работа у меня такая.

Я подошел к массивной закрытой двери в самом конце коридора. Ненадолго замер, собираясь с силами и не зная, что за ней может найтись. Просто стоял и смотрел на тяжёлую дубовую дверь с железными накладками по углам. На уровне груди был врезан герб Вельяновых. Только здесь солнце выглядело не гордым знаком рода, а каким-то зловещим предупреждением.

Я вздохнул и коснулся холодной ручки. Толкнул ее, но дверь не поддалась.

— Заперто, — с ноткой злорадства сообщил Смутень. — Может, на этом и закончим? Вернемся на тёплую кухню и доедим кашу? Или заварим свежего успокаивающего отвара, чтобы прогнать твои глупые мысли?

Я провёл пальцами по замку, который явно был не из дешевых. Егор, при всей своей странности, знал толк в защите личного пространства.

Прикрыл глаза, обращаясь к обрывкам его памяти. Сначала откликнулась привычная мутная пустота. Потом сквозь густой туман появился короткий всплеск: рука, такая же тонкая и бледная, как моя нынешняя, кладёт ключ за отколовшуюся часть лепнины у правого наличника.

— Ну надо же, — тихо произнёс я, открывая глаза.

— Что? — мигом насторожился Смутень, вытягивая шею.

Не отвечая, протянул руку к стене справа от двери. Лепной завиток под потолком действительно был треснут, немного отличаясь от остального узора. Пришлось подняться на носки, нащупать край и потянуть. Кусок гипса с тихим хрустом отошёл, осыпав на рукав мелкую белую крошку.

В открывшейся узкой нише лежал длинный, тяжёлый ключ с потемневшей бородкой и тонким изящно выгравированным солнцем на головке.

Смутень вытянул шею, рассматривая находку:

— Ага. Значит, покойный Егор всё-таки был не полным идиотом. Не таскал ключ с собой, а прятал туда, где нормальный, здравомыслящий человек его бы не искал.

— Нормальный человек сюда и не полез бы.

— Вот именно, — согласился ворон. — Про это я и говорю, Герман. Все гениальное — просто.

Взяв ключ, повертел его в руках, затем вставил в замочную скважину. Он вошёл в замок с сопротивлением. Металл внутри нехотя скрипнул, будто дверь давно отвыкла открываться и не хотела пускать чужаков. Как только провернул его до конца, где-то в глубине механизма что-то щелкнуло. Потом ещё раз, немного ниже, и только после третьего сухого щелчка дверь чуть дрогнула. Я толкнул ее плечом, из темноты потянуло холодом и затхлостью. Створка со скрипом открылась, словно приглашая меня в неизвестность. Не колеблясь ни секунды, я шагнул в темноту.