Глава 20 · Что скрывается в тени
Из темноты пахнуло холодом, застоявшимся воздухом и чем-то неприятно знакомым. Так пахнут места, где долго и одержимо работали с проводниками Силы, едкими реагентами и вещами, которые порядочные люди предпочли бы не трогать даже в толстых перчатках и после тройного благословения. Я даже подумал, что чувствую запах запах озона с ароматом сушёной лаванды. Иногда некоторые умники пытались таким образом скрыть запах разложения. Или использования старой магии.
Я спустился по каменной лестнице, остановился на пороге, прищурился, пытаясь рассмотреть что-то в полумраке. Затем, собравшись с духом, шагнул в помещение. Пальцы скользнули по шероховатому влажному камню стены, наткнулись на холодную металлическую пластину выключателя, и я нажал на него
Свет разгорелся не сразу. Сначала где-то в недрах стены глухо, с тяжелым металлическим лязгом щёлкнуло древнее реле. Потом послышалось низкое вибрирующее гудение и по потолку одна за другой, с задержкой в несколько секунд, вспыхнули узкие лампы в массивных металлических кожухах. Некоторые тут же с треском погасли, одна затрещала как умирающий жук и мигнула жёлтым болезненным светом. Но остальные, проморгавшись, всё-таки удержались, заливая помещение бледным мертвенным светом.
Я замер на пороге, осматриваясь. Мастерская Егора внезапно оказалась больше, чем я мог себе представить. Под левым крылом особняка скрывался целый подземный зал с низким сводчатым потолком, укреплённым ржавыми металлическими балками. Стены были выложены серым камнем, но почти вся их поверхность скрывалась за бесконечными рядами полок, стеллажей, запирающихся шкафов и хитро переплетенных труб. По потолку тянулись провода в старой потрескавшейся тканевой оплётке, толстые медные жилы и тонкие, почти невидимые серебристые нити неизвестного назначения. Местами они сходились в похожие на засохшие корни или электронные узлы, пульсирующие едва уловимой энергией.
Вдоль правой стены тянулись длинные дубовые верстаки, заваленные инструментами. Тут были и ювелирные отвёртки, и изогнутые пинцеты, и скальпели с потемневшими лезвиями, странной формы напильники, маленькие молоточки с латунными бойками, массивные тиски, увеличительные стеклянные линзы в медных оправах и сложные механические зажимы. Рядом в аккуратно подписанных ящичках были разложены крошечные латунные шестерни, упругие стальные пружины, тонкие, как бумага, пластинки неизвестного мне металла, катушки медной проволоки и небольшие необработанные кристаллы, небрежно завернутые в бумажные пакеты.
У противоположной стены располагалась алхимическая лаборатория, от вида которой у любого видавшего виды инквизитора дёрнулся бы глаз. Длинный стол был заставлен рядами всевозможных колб разной ёмкости, изогнутых реторт, многоярусных перегонных кубов, стеклянных трубок и запаянных сосудов с мутными подозрительными жидкостями. Некоторые зелья, судя по всему, давно высохли, оставив на стенках бурый, похожий на запекшуюся кровь, осадок. Другие всё ещё сохраняли цвет и даже слабо светились изнутри, что тут же вызвало мою настороженность: здесь был и ядовито-зеленый, и глубокий чернильно-фиолетовый, и мутно-серебристый варианты. На полке в строгом порядке стояли подписанные мелким почерком банки с порошками.
На каменном полу виднелись старые, почти стертые временем следы обуви. Видимо, Егор очень много ходил по помещению, наматывая круги по лаборатории в поисках каких-то важных решений.
— Ну вот, — с ноткой зловещего удовлетворения прокаркал Смутень, устраиваясь у меня на плече. — Отличное место. Мрачное и явно пропитанное безумием. Всё как ты любишь. Ещё бы пару скелетов по углам расставить, паутину натянуть для антуража и можно смело сдавать в аренду местным ведьмам.
— Не каркай! — строго шикнул я, хотя, кажется, по спине периодически пробегали мурашки.
— Я ворон, — невозмутимо парировал Смутень. — Это моя прямая обязанность. Возможно, прописанная в контракте с мирозданием. И я не виноват, что реальность сегодня так удачно совпала с моим репертуаром.
Подошел к массивному письменному столу, на котором царил невообразимый хаос. Не тот, что бывает у обыкновенного неряхи, скорее беспорядок человека, который работал, практически до грани нервного срыва, и каждый раз обещал себе разобрать бумаги «завтра», которое для него в результате так и не наступило. Высокие, шатающиеся стопки листов, раскрытые на середине тетради, непонятные на первый взгляд чертежи, засохшая чернильница с застывшим, как смола, содержимым, несколько обломанных до основания карандашей, погнутая металлическая линейка и очки с треснувшим левым стеклом, небрежно брошенные поверх бумаг.
Я взял верхний лист, на котором был схематический, но поразительно детальный чертёж человеческого тела в разрезе. Поверх изображения костей и внутренних органов, шли меридианы, каналы прохождения магической энергии. В нескольких местах, там, где должны располагаться основные узлы Силы, неаккуратным дёрганым почерком стояли странные пометки и красные крестики. Я нахмурился, пытаясь расшифровать эти каракули. Смутень вытянул шею, пытаясь рассмотреть рисунок. Его черный клюв оказался в паре сантиметров от бумаги.
— Ну и что там? — с неподдельным любопытством уточнил он. — Карта сокровищ? Или список долгов, которые он не собирался возвращать?
— Мне кажется, что Егор пытался разобраться, почему в нём не пробудилась Сила, — пробормотал я, водя пальцем по линиям. — Нет, похоже, не так. Он не просто пытался понять, он пытался создать у себя узел силы искусственно. Вживить его. Типа как протез.
— Здравое, хотя и самоубийственное желание, —хмыкнув, согласился Смутень. — Вот только идет вразрез мнению Синода, который всегда считал, что Сила — это божественный дар, а не деталька от часов, которую можно прикрутить отверткой.
Я отложил лист и взял толстую тетрадь с кожаной обложкой. Полистал страницы, которые были исписаны заметками о каком-то длительном и видимо, мучительном, эксперименте. На листах в клетку шли сложные формулы, схемы магических контуров, математические расчёты резонансных частот и длинные перечни необходимых для опыта реактивов. Сначала записи были ровными и чёткими. Но чем дальше, тем больше была заметна суетливость и скорее всего, волнение пишущего. Почерк стал более резким, я бы даже назвал его лихорадочным. Чернила местами расплывались, будто писали мелко трясущейся рукой, но некоторые пометки всё же можно было разобрать:
«Эксперимент четырнадцать. Попытка стимуляции вторичного узла. Реагенты: настойка слепого корня, три капли ртути, волос испытуемого субъекта. Результат: лёгкий некроз тканей пальца, продолжительное время сильная мигрень. Сила никак не отзывается. Попытку считаю неудачным.»
'Эксперимент двадцать два. В результате воздействия электрического тока на… (здесь каракули стали совершенно неразбочивыми)… позволяют сделать вывод, что я двигаюсь в верном направлении.
…Синод ничего не понимает. Или делает вид, что не понимает. Они считают меня пустым. Ошибкой природы, бракованной куклой. Но я уверен, что если искру нельзя зажечь изнутри, её можно получить извне. Нужен проводник, и он должен быть идеальным.'
Я оторвался от чтения взглянул на алхимический стол, чувствуя, как внутри шевельнулась холодная неприятная догадка, от которой мне стало немного не по себе.
— Получить извне, — медленно повторил Смутень. Теперь в его голосе не было ни капли иронии. — Вот теперь мне все это совсем не нравится, Герман. Это уже пахнет совсем не наукой.
Я перевернул ещё одну страницу. Строки текста превратились в странные пугающие знаки. Сначала я подумал, что это просто шифр, вроде защиты от любопытных глаз. Но чем дольше вглядывался, тем яснее понимал: передо мной не один шифр, а несколько, наложенных друг на друга. Символы перемежались цифрами, обрывками слов на мёртвом языке, алхимическими значками и какими-то геометрическими пометками. Встречались даже буквы древнего языка, которым пользовались в моём мире, но здесь они были вписаны неправильно, с грубыми ошибками. Так, будто Егор где-то нашёл обрывки древних манускриптов, но не понимал до конца их истинный смысл, а действовал наугад.
Но всё же, собрав воедино обрывки по смыслу, несколько фраз удалось разобрать:
«Сон… не сон… Тринадцатый… Голос из-за грани… Вещь… Инструмент… Не открывать при свидетелях… Второй контур опасен, этот способ может выжечь душу, но сохранить тело…»
На этом месте мне показалось, что в помещении стало не хватать воздуха. Я медленно выдохнул и протянул:
— Вот это уже действительно интересно.
— Интересно это когда находишь тайник с золотыми монетами или бутылку столетнего вина, — жестко возразил Смутень. — А вот это — плохо. Это очень плохо. И лучше всего будет сейчас же закрыть эту дверь, забетонировать её и сделать вид, что мы ничего не видели. И что этого подвала этого вообще не существует.
Я же продолжил с интересом листать тетрадь. На одной из последних страниц была вложена тонкая металлическая пластина, на которой иглой были выгравированы те же символы, что и тексте. Я поднял её к свету и металл блеснул синеватым отливом, похожим на кусочек льда.
По коже сразу побежали мурашки, потому что я, как охотник, понял, что именно держу в руках.
Пластина была проводником. Не очень сильным, но точно работавшим. В ней ещё оставался след чужой силы. Пустой и холодный след. Такой, каким бывает воздух в давно закрытом, забытом всеми склепе, где давно истлели последние кости.
— А вот с этим лучше не играть, — произнес я, чувствуя, как хочется резко отдёрнуть руку, но справился с собой и осторожно положил находку обратно на стол.
— Наконец-то здравая мысль, — с облегчением одобрил ворон. — Мне начинает казаться, ты наконец-то научился слушать полезные советы. Просто чудо из чудес!
Внимательным взглядом осмотрел стол. Открыл верхний ящик, в котором нашлась ещё стопка тетрадей разной толщины. Все они были исписаны тем же зашифрованным языком. Часть записей была сделана обычными чернилами, часть — чем-то серебристым, едва видным под прямым светом. Что-то различить удалось только под определенным углом. На одном из листов виднелась детальная карта особняка. Подвал был отмечен несколькими красными кругами. Один из этих кругов находился прямо под лабораторией. Второй — где-то в глубине заросшего сада. Третий — под старым заброшенным крылом, куда я ещё даже не заглядывал, он значился на планах как архив.
— Прекрасно, — пробормотал я, потирая переносицу. — В этом доме, кажется, нас поджидает ещё несколько сюрпризов.
— Герман, — очень спокойно сказал Смутень. — Я сейчас тебе скажу редкую вещь. Пожалуйста, не надо.
— Не надо что? — поднял я на него взгляд.
— Не надо сегодня идти искать эти круги. Не надо трогать эти непонятные приборы. И уж тем более не надо пытаться понять, что задумал мальчик, которого Синод подозревал в ереси не просто так. Ты уже пару раз чуть не отдал концы в этом теле. Не испытывай судьбу на прочность, она у тебя и так уже трещит по швам.
Ещё раз взглянув на записи, заметил, что где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке моего сознания, шевельнулось жгучее любопытство. Я чувствовал, что где-то здесь, в этих неровных каракулях есть ответ, почему Егор умер такой страшной смертью, почему его тело оказалось пустым и почему Жива выбрала именно его, именно этот «бракованный» сосуд для переселения.
Но Смутень был прав. И меня это почему-то раздражало сильнее всего.
Собрал тетради в одну аккуратную стопку, перевязал их найденной на столе выцветшей бархатной лентой и убрал в нижний ящик стола, задвинув его с глухим стуком.
— Закроем, — решил я, делая шаг к выходу и добавил, уже почти шепотом. — Пока.
— Слово «пока» мне категорически не нравится, — проворчал фамильяр, слетая с моего плеча и зависая в воздухе. — Обычно это значит, что ты обязательно вернёшься к этой глупой затее при первом удобном случае. Когда я буду чем-то занят. Например, крепким сном или поискам сочного червяка.
Я усмехнулся, направляясь к лестнице:
— Ты очень хорошо успел меня изучить, старина.
— К величайшему сожалению для моей нервной системы, — вздохнул ворон, следуя за мной.
Я ещё раз окинул взглядом лабораторию. Егор Вельянов был обедневшим, подозреваемым в ереси аристократом. Но теперь, стоя среди свидетельств его безумных творений, я видел в нем не еретика и не злоумышленника, а молодого отчаявшегося человека, который изо всех сил пытался стать тем, кем должен был родиться. Получить свою способность по праву крови. Стать одаренным и наследником рода. Но возможно, в своем отчаянии он забрался слишком далеко и случайно открыл дверь, которую уже нельзя было запереть.
Я вздохнул и нажал на выключатель. Лампы одна за другой погасли. Лаборатория снова погрузилась в темноту, сохраняя свои тайны до следующей нашей встречи. Дверь закрылась за мной с тяжёлым глухим звуком. Я вернул ключ в нишу, замаскировав его куском гипса и поднялся к себе. Вошёл в комнату, разделся и лёг в прохладную кровать.
Перед глазами снова всплыла лаборатория, чертёж человеческого тела с отметкой отсутствующего первичного узла, и выведенная дрожащей рукой фраза: «Если искру нельзя зажечь, её можно принять извне».
Я повернулся на бок, уставился в темноту потолка, но сон не шёл. Вместо этого сознание почему-то начало проваливаться в вязкую, липкую дрему, из которой вдруг проступило видение. Словно часть памяти моего тела, которая вырвалась на свободу.
Я лежал на холодном каменном полу подвальной лаборатории неподвижно, словно на меня напал сонный паралич. Руки лежали вдоль тела, и я с ужасом наблюдаю, как кожа на них медленно становится серой и прозрачной, как пергамент. Под ней проступили тёмные вены, по которым вместо крови течёт густая и холодная субстанция. И я чувствовал, как жизнь медленно, мучительно, капля за каплей, покидает меня.
Пытался закричать, но не смог выдавить из себя ни единого звука. И тут началось совсем странное Сначала, в углу комнаты проступила слабая тень, которая быстро начала набирать очертания, а затем стремительно направилась в мою сторону. И столкнулась со мной, окутав могильным холодом, от которой, казалось, кровь в жилах застыла.
Отражённые в полированной поверхности колбы глаза, начали меняться. Зрачки расширились, поглощая радужку и становясь бездонными черными провалами. А потом в этих провалах вдруг вспыхнул чужой огонь. Последним, что ощутил перед тем, как сознание погасло, было это чувство бесконечного, всепоглощающего голода…
Я резко открыл глаза, жадно хватая ртом воздух, словно вынырнул из ледяной воды. Сердце бешено колотилось, отдаваясь в висках тяжёлыми болезненными ударами. На лбу выступила холодная испарина.
— Даже не думай об этом, — раздался с подоконника голос Смутеня.
— Я просто лежу в кровати, — возразил я, с трудом выравнивая дыхание и вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Просто лежу. Ничего не делаю.
— Тело да, — не стал спорить фамильяр. — Но твой ум, если этот бурлящий котёл так можно назвать, уже погряз в опасной смертоносной дряни. Ты видел то, что я думаю, да? Последний момент бывшего владельца тела?
Я молча кивнул, не в силах подобрать правильные слова.
— Раз уж ты решил изображать честного добродетельного травника, будь добр хотя бы притвориться нормальным человеком. — продолжил Смутень. — Тайна Егора вполне может подождать. Сперва тебе нужно сдать этот экзамен, демоны его раздери, наладить работу лавки и выжить. Остальное, клянусь всеми перьями на моем хвосте, может слегка подождать.
Я хотел ему возразить, и объяснить, что мы не можем игнорировать такую угрозу, но никаких сил на это уже не было. Тело гудело от усталости, а впечатления того видения все ещё крутились перед глазами. Ворон, как ни печально признавать, был абсолютно прав.
— Ладно, — прошептал я, закрывая глаза. — Ты прав.
С этой мыслью я закрыл глаза и провалился в глубокий сон безо всяких кошмаров.