27

— Что мы будем с ними делать? — спросила я Андрея, глядя, как он раскладывает вымытые грибы на большом листе бумаги.

— Вот эти высушим. Зимой варить суп. Эти засолим. Тоже на зиму. А эти пожарим и съедим. Сейчас. Я буду чистить грибы, а ты картошку.

Он поставил передо мной две миски — пустую и наполненную чем-то, напоминающим небольшие бурые камни.

— Смотри, — Андрей взял белую рукоятку с двумя поперечными лезвиями, которыми стал ловко срезать с «камней» тонкую темную кожуру. — Поняла, как надо?

Я попробовала, и у меня пусть не сразу, но получилось.

— Ты ее уже ела, — пояснил он. — Только вареную. А сейчас пожарим.

Это было что-то настолько обыденное, повседневное — мы просто готовили вместе обед. Казалось бы, что тут может быть волнующего? Но во всем, что мы делали, словно был какой-то тайный смысл. В каждом жесте, в каждом взгляде. Обещание чего-то необычного, нового для меня.

Желание — оно тоже было другим. Похожим не на остро заточенное лезвие ножа, а на загадочное мерцание ларны с его тонким переливом красок. Не то, от которого темнеет в глазах и кажется, что кровь превратилась в жидкий бурлящий огонь. Нет — мягкое и нежное, как мех северной иллы, рождающей детенышей в самый сильный мороз и согревающей их теплом своего тела.

Жареные грибы с картошкой оказались настолько вкусными, что я с трудом удержалась, чтобы не положить себе еще.

— Ешь сколько хочешь, — улыбнулся Андрей.

— Нет, — вздохнула я. — Если я буду есть столько, сколько хочу, я стану очень… большой и тяжелой.

— Толстой. Неужели в вашем мире женщины тоже страдают от этих глупостей?

— Женщины везде одинаковые. Хотят быть красивыми, стройными… молодыми — ты сам сказал.

— Некоторые мужчины наоборот любят толстых женщин. Больших, мягких, теплых.

— А ты? — я посмотрела на него в упор, и это было словно часть какой-то игры. — Какие женщины нравятся тебе?

— Наверно, я должен сказать, что такие, как ты, — Андрей коснулся моих пальцев.

— Почему должен? — удивилась я и словно вскользь подумала, что почти перестала вдумываться в смысл слов, подбирать нужные: они сами сходили с языка.

— Потому что… ты мне очень нравишься, Тайра.

Наверно, Андрей ждал какого-то ответа, но я просто встала и начала собирать тарелки. Поставила их в посудомойку, заправила ее, включила. Чувствуя, как он смотрит на меня. И это тоже было… игрой.

Удивительно, но все мысли о том, как я буду жить в этом мире, отошли сейчас на второй план. Нет, не ушли совсем — их оттеснили другие. О том, как все сложится между нами с Андреем.

В нашем мире отношения между людьми развивались стремительно. Редко когда присматривались друг к другу долго. Пожалуй, только желая брака по расчету. И это было понятным: если расчет не оправдывал себя, изменить что-либо уже было нельзя. Разве что ждать смерти супруга. Остальные сходились легко и так же легко расходились, стоило чувствам угаснуть. А гасли они быстро, как только исчезала новизна, поскольку были такими же тусклыми, блеклыми, как и все остальное. Дневное. В отличие от тех чувств, которые мы испытывали во сне — ярких, глубоких.

Мои чувства к Энгарду были почти такими же. Похожими на сон. Я не сомневалась, что и его ко мне — тоже. Но не имело смысла отрицать, что уже через несколько дней после охоты мы начинали посматривать друг на друга со скукой, а порой и с раздражением. Да и в постели все было далеко не так бурно. Пока мы снова не оказывались в Лесах.

Сейчас, вспоминая об этом, я совершенно не хотела, чтобы с Андреем получилось что-то похожее.

— Можешь, пойдешь приляжешь? — предложил он. — Устала, наверно?

Четыре часа по лесу, где нет ни одного куста стрельца? Для меня это было бы, как для другого обойти вокруг дома. Но рана девочки словно высосала силы. Может, так и было на самом деле, кто знает. Я редко пользовалась этой своей способностью. Да что там редко, почти никогда. Всего дважды, не считая, конечно, свои собственные боли, порезы и ушибы. Один раз помогла отцу, когда он почти перед самой смертью упал и сильно ушибся. Второй — Энгарду, случайно порезавшему руку ножом.

Я поднялась наверх, легла, укрывшись покрывалом, и меня тут же начало затягивать в сон. В настоящий сон! Мне еще никогда не приходилось спать днем. Даже если сильно уставала, это была всего лишь легкая дремота, полная ленивых, бессвязных мыслей. Ларны могли давать людям сны только ночью, в темноте.

Значит, я действительно видела свои собственные сны, как и все в этом мире. Путаные, обрывчатые, мгновенно исчезающие из памяти. Оставляющие легкое послевкусие, которое тает, словно мороженое на языке.

В моем сне смешалось все: девочка, едва не утонувшая в болоте, рыжий кот на ограде, летучие мыши, спящие в повозке — нет, машине! — Андрея. Мы с ним собирали грибы на берегу озера, а по воде в бумажной лодке плыла ларна, судя по цвету, Кора, а не Трина. И он снова поцеловал меня, но только совсем не так, как утром в лесу. Я обняла его — и тут сон разлетелся осколками льда. И Трина была ни при чем, я проснулась сама.

Солнце уже клонилось к закату. Низко, над самой землей, с криками летали юркие птицы с тонкими острыми крыльями.

Я спустилась по лестнице и вышла на веранду. Андрей сидел в кресле и читал толстую книгу.

— Может, сходим к озеру? — спросила я.