64

— Не шевелитесь!

Мы подошли слишком близко. Разлет листьев у стрельца — примерно аграйм, десятая часть грайма. Но чувствует движение он на расстоянии вдвое меньшем. При известной сноровке можно безнаказанно подобраться и ближе, но если идут или даже просто размахивают руками и громко разговаривают несколько человек, куст может «заметить» их и на отдалении. Именно поэтому Вольные обычно ходят в Леса в одиночку, а если уж вдвоем или втроем, то всегда молча.

На явное, резкое движение стрелец отвечает мгновенно, поэтому многие и гибнут, не успев среагировать. Однако зачастую кусты вот так приподнимают листья. Словно сомневаются и прислушиваются. Нет, обратно уже не опускают, но это дает несколько секунд, чтобы не мешкая принять решение: увернуться или упасть на землю. Сколько раз мне приходилось вот так замирать, мгновенно оценивая обстановку. Однако сейчас все было очень и очень скверно.

Пока мы стояли на отдалении и разговаривали тихо, кусты на нас не реагировали. Но наши вопли и раздраженные жесты сделали свое дело. Мы все трое оказались в пределах досягаемости стрел. Они достали бы нас при любом движении — на землю, назад, в стороны. И был лишь один-единственный выход. То, что я и так собиралась сделать.

— Как только я шевельнусь, тут же падайте на спину и быстро откатывайтесь назад и в сторону, — прошептала я. — Как можно быстрее. Не смотрите на меня. На счет «три». Один… два… три!

Я рванулась вперед, ровно по центру между кустами, нагнувшись и вытянув руки, как будто ныряла в воду. И тут же, резким движением, отпрянула назад. Упала на землю и быстро перекатилась в сторону.

Звук, с которым листья стрельца срываются с веток и летят, — его ни с чем не спутаешь. Но и описать сложно, поскольку он не похож ни на что. Странная смесь шороха, шелеста и свиста. Боль, когда зазубренное острие разрывает кожу и входит в тело, тоже особенная. Рвущая, жгучая и тянущая одновременно.

Нет, эта — не такая, это не боль от стрельца. Просто напоролась на сучок, разорвавший штанину и воткнувшийся чуть выше колена. Вытащила, положила поверх прорехи ладонь и вздрогнула: из рукава эрмиса торчал зеленый лист, застрявший в подкладке, лишь чуть-чуть не достав до кожи. Вырвав и отбросив его в сторону, я снова положила ладонь на ранку от сучка и почувствовала пристальный взгляд.

Андрей смотрел на меня — и словно сквозь меня, как будто пытался что-то вспомнить. Наше знакомство, когда я ободрала ногу об асфальт и вот так же лечила ссадину? Может быть. А может, и что-то другое.

— Давайте пройдем побыстрее, пока нас с дальних не накрыло, — я поднялась, подобрала плащ и сумку и двинулась между двумя кустами, сбросившими листья.

Под ногами мерзко хрустело и чавкало, как будто сапоги давили живую плоть и кости. Не оглядываясь, я знала, что Андрей и Марвен идут следом: их шаги повторяли мои, как эхо. Наконец зеленая полоса осталась позади, и мы оказались на небольшой полянке, окруженной низкорослыми деревьями. Не сговариваясь, остановились, сбросили поклажу на место посуше. Вокруг не было ни пня, ни поваленного дерева — даже не на что присесть. Пришлось нарубить веток.

В тяжелом молчании мы развели костер, согрели воду в свернутом из коры котелке, заварили хлопья зеленой керты — обычную еду Охотников, сытную и простую в приготовлении. Ларны все так же сидели на ветках и висели над землей чуть поодаль. Догнали нас? Или это уже другие?

— Гнев, — неожиданно сказал Андрей, облизнув ложку. — Похоть. Тщеславие. Что дальше? Кстати, а что у вас тут с религией? Боги какие-нибудь есть?

— Ты о чем вообще? — с недоумением пожал плечами Марвен. — Причем здесь боги?

— Боги… скорее, были, — вместо него ответила я. — Да нет, они никуда не делись, но в них мало кто верит. После Великого бедствия постепенно перестали. Тогда их молили о спасении, но они остались глухи. А потом появились ларны, и в дневной жизни боги стали совсем не нужны. А в ночной — тем более. Но мне тоже непонятно, к чему ты о них вспомнил? 1439f7c

— В нашем мире есть разные религии, разные боги. И у каждой — список главных грехов. Страстей, которые не позволяют душе после смерти попасть в лучший мир. Списки эти отличаются, но не слишком сильно. Гнев, похоть и тщеславие в них входят. То, что напало на нас. Одно за другим.

— Подожди, Андрей, — поморщился Марвен. — Ты хочешь сказать, что ларны как-то связаны с вашими богами?

— Нет, не хочу. Главные человеческие пороки, как мне кажется, одинаковы везде. Во всех мирах. Вот только я не помню точно, что еще было в этих списках. Зависть, алчность… Что-то еще. Не зря же они тащатся за нами. Ларны. Сидят, смотрят. А может, и не смотрят. Если я правильно понял, они не могут повредить телу, но влияют на разум.

Вот что крутилось у меня в голове, но я никак не могла ухватить эту мысль!

Пороки, страсти… То, что глубоко в душе у каждого. Ларны не внушали нам какие-то мысли, желания. Они заставляли выпустить на волю то, что и так жило в нас. И чем больше каждый из нас был подвержен какой-то страсти, тем легче поддавался ей сейчас. Я всегда старалась держать себя в руках, не ввязывалась в споры и ссоры, но даже меня захватило раздражением. А Андрея и Марвена мгновенно закрутило, почти до драки. Не вмешайся я — они запросто поубивали бы друг друга.

Зато мне не удалось справиться со своими слабостями. Я всегда была тщеславна и… чувственна. Еще девственницей грезила о таком, о чем даже Андрею вряд ли рассказала бы. И сны ларны мне показывали в том же духе. Не зря мы с Энгардом занялись любовью, едва познакомившись. Да и с Андреем все получилось быстро. Эта сторона жизни значила для меня очень много, но обычно я держала свои желания под контролем. А уж о тщеславии и говорить нечего. Слава одной из лучших Охотниц добавляла красок в мое унылое дневное существование не меньше, чем сама охота.

Я сказала об этом, опустив, разумеется, кое-какие детали, но слушали меня не слишком внимательно. Андрей продолжал облизывать ложку, Марвен заглянул в пустой котелок, как будто рассчитывал, что там магическим образом появилась еще порция керты.

— Тайра, а чего ты так мало каши заварила? — спросил он брюзгливо. — Пожалела, что ли? Этим и ребенок не наелся бы.