65

Еда? Что-то связанное с едой? А почему бы и нет? Это страсть похлеще секса. Потому что он важен для выживания всего человеческого рода, а отдельное существо хоть и с трудом, но может без него обойтись. Даже долго. А вот без еды не проживешь.

— Андрей, прекрати грызть ложку! — потребовала я так резко, что он вздрогнул. — Лучше скажи, в этом списке грехов не было ничего про еду?

Нехотя вытащив ложку изо рта, он задумался.

— Как не хватает телефона с интернетом. Возможно, и было. Чревоугодие. Слушай, Марвен прав, я тоже совсем не наелся. У нас есть что-нибудь еще?

Все очень стройно вписывалось в его схему. Разумеется, ничего божественного. Страсти, пороки. Вот только проверяют нас или пытаются остановить? Достойны ли мы увидеть то, что спрятано от людских глаз в чаще? Или прямо говорят: вам там нечего делать, убирайтесь, пока живы? Я бы, скорее, предположила второе.

Пока я думала, Марвен схватил мешок, в котором у нас были припасы, и начал там рыться. Вытащил буханку хлеба, оторвал здоровенный кусок, стал жадно есть, отвратительно чавкая.

— Дай мне! — потребовал Андрей, но Марвен злобно зыркнул в его сторону и прижал хлеб к себе.

Похоже, назревала еще одна драка. Пока они свирепо пялились друг на друга, я обошла Марвена сзади, выбила буханку у него из рук, подобрала и отбежала в сторону. Вместе с мешком. Бросила его на землю и села сверху. Держа в руках нож.

— А ну стоять!

Меня тоже зацепило, но совсем иначе. В другую сторону. Не то чтобы я была равнодушна к еде. Но долго могла обходиться без нее, да и хватало мне немногого. За всю жизнь попалась лишь одна съедобная вещь, за которую я что угодно отдала бы. Мороженое!

От мысли о нем рот наполнился слюной, а в животе противно заурчало.

Вот тут вы, дорогие, просчитались. Мороженое — это в том мире, но что-то подсказывало: вернуться туда мы сможем только через чащу. Если вообще сможем. Так что… это меня не остановит, а наоборот подхлестнет. Может, и смешно, что я готова жизнью рисковать ради подслащенного снега, но не я это придумала, кто-то вытащил из моего темного чулана эту страсть.

— Тайра… — изумленно протянул Андрей, глядя на меня. — Ты с ума сошла?

— Не я, а вы. Из-за буханки хлеба готовы друг друга убить. Держите, — я отрезала два небольших куска и протянула им. — Ешьте медленно и думайте о том, что у нас есть еще. Что с голоду никто не умрет. Что вас опять поймали, как рыбок на крючок. Какие там еще пороки остались? К чему готовиться? Андрей, вспоминай. Ты говорил, алчность — или все-таки жадность?

— У жадности две стороны, — он по крошке отщипывал от куска хлеба. — Скупость — нежелание отдавать. И алчность — желание получить. Зависть — это я точно помню. И что-то еще. Всего семь.

— Может, гордость? — предположил Марвен.

— Не совсем. У нас в языке есть разные слова для оттенков, здесь — нет. Гордость, но в превосходной степени. Та, которая заставляет человека ставить себя и свои желания превыше всего. Ее считают матерью всех пороков, и она стоит особняком. А может, жадность нам засчитают вместе с чревоугодием? — доев хлеб, Андрей с сожалением посмотрел на мешок у меня под задницей, но взгляд при этом был уже более осмысленным. — В чем нам еще здесь пожадничать? Кроме еды?

— Например, Тайра может вспомнить, что продала мне дом за бесценок. А я, к тому же, оставил его Ниле. А сам я могу пожалеть об этих деньгах.

— Андрей вон тоже продал… — я запнулась, поскольку не знала, как объяснить Марвену, что такое машина. — Любимую повозку. Дешево. Но нет, это все дело прошлое. А здесь… Мы можем пострадать, что здесь полно ларн, за которых выручили бы кучу денег. А нам даже одну из леса не вынести. Клетки-то нет.

— А ведь я думал об этом, Тайра, — Марвен взлохматил бороду. — Это было уже на подступах. И да, пожалел об оставленной клетке. Еще немного, и, наверно, повернул бы обратно. Ведь в клетку их десятка полтора поместится, если полностью раздвинуть. Это ж сколько денег! А что нас ищут и что можно с ларнами прямо на выходе из Лесов попасться — это даже в голову не приходило.

— А сейчас? — насторожилась я.

— Вот сказал об этом — и сразу отпустило. Так, легкое сожаление осталось.

— Я ведь тоже про дом подумала. Пожалела, что он достался такой гадине. Но сказала — и стало… ну, почти все равно. Андрей, а у тебя?

Он задумался.

— У меня здесь ничего нет, чтобы отдать. Да и желать особо нечего. Из старой жизни? Может, что дом неизвестно кому достанется, если мы не вернемся. Вроде, какая разница? А все равно жаль. Но мой дом, дом Тайры — нас это никак не остановило бы. А вот ты, Марвен, вполне мог обратно повернуть. За клеткой. Выходит, мы справились с этим раньше, чем оно нас захватило. Может, стоит и про зависть поговорить? Заранее?

— Ты хочешь сказать, если мы честно признаемся, в чем кому завидуем, это уже не заведет нас до очередной попытки подраться?

— А что мешает попробовать? — вместо Андрея ответила я. — Или… после той жаркой сцены втроем мы еще можем стесняться?

Подначка сработала. Я понимала, им обоим неприятно упоминание о том, что едва не произошло, но Андрей, похоже, был прав. С жадностью мы справились, когда она только подбиралась. Всего лишь заговорив об этом.

— Не знаю, как было у вас, а у нас в некоторых религиях есть таинство исповеди, — он задумчиво сдвинул брови. — Когда человек признается в своих грехах. Перед богом, перед священником или перед другими людьми. Это как с болезнью, наверно. Чтобы лечить человека, сначала надо выяснить, чем именно он болен. Чтобы бороться с какой-то страстью, надо честно сказать: да, я одержим ею. Зависть? Да, я завистливый человек.

— Ни разу не замечала, — пробормотала я.

— Я стараюсь этого не показывать. Нет, не желаю зла тем, кто в чем-то превосходит меня. Или у кого есть то, чего у меня нет. Даже порадоваться за них могу. Говорят, это белая зависть. Но мне кажется, зависть не может быть черной или белой, она просто зависть. Если успехи других людей заставляют меня что-то делать, добиваться большего, это не зависть. А вот если я сижу и думаю: эх, а я вот так не могу, а у меня этого нет, — вот тогда это зависть. Потому что это чувство не строит, а разрушает. Вредит мне самому. Заставляет чувствовать себя… не знаю, ущербным каким-то, — он потер виски ладонями, как будто разболелась голова. — И ведь я понимаю, что сравнивать себя можно только с самим собой. Каким был и каким стал. Но… все равно завидую тем, кто достиг чего-то большего, чем я. Завидовал, когда был спасателем. Завидовал, когда стал… законником. Завидую тебе, Тайра…

— Как странно, — перебила я. — Мы похожи. Я тоже всегда завидовала — и никогда этого не показывала. Но моя зависть напрямую связана с тщеславием. Не просто быть лучшей, а чтобы меня считали лучшей. Чтобы говорили обо мне. Завидовала отцу, завидовала Энгарду.

— Ну а моя зависть — это ревность, — Марвен отошел на несколько шагов и отвернулся. — Я завидовал Энгарду, потому что он получил тебя. Завидую тебе, Андрей, потому что ты ее муж. Думаю, этого хватит. Может, уже пойдем дальше?