Глава 26. Роджес

Долго мы будем дружбу заводить, если беременный организм Мелисанты не перестанет капризничать.

— Тебе бы переодеться, — говорю я Шейале и встаю.

В соседней комнате нахожу комод, где сразу в верхнем ящике обнаруживаю шелковые сорочки, явно принадлежавшие Лиане. Провожу ладонью по ткани, осторожно беру и подношу к губам. Как же приятно она пахнет — чисто, сладко. Закрыв глаза, вспоминаю наш поцелуй, ее слезы, взгляд, улыбку. Моя невинная девочка пострадала из-за всех нас. Она не заслуживала этого, но теперь расплачивается за наши грехи.

На комоде вижу гребень с отломанным зубчиком, поблекшую брошь, щетку для волос. Все это принадлежит Лиане и кажется мне самым бесценным сокровищем во всем мире. Хотя… Я беру брошь и вспоминаю события, которым уже больше сотни лет. Это та самая брошь, которую я выкрал у Фрейры, чтобы подарить своей возлюбленной! Возможно, если бы я был решительнее, все вышло бы по-другому. Она ведь даже не догадывалась, как я влюблен. Считала меня своим другом. Приняла от меня этот подарок, а в ответ сообщила, что выходит замуж за Вираса, и пригласила на свадьбу.

Я горько улыбаюсь: умеет Шейала глубоко ковырнуть!

— Я выручу тебя, моя малышка, — шепчу я, задвигая ящик и выдвигая другой. Достаю из него простого покроя платье и возвращаюсь к Шейале: — Держи. Налью тебе еще чаю.

Пока она пыхтит за моей спиной, переодеваясь, я завариваю ей кружку травяного чая и замечаю, что за окном солнечно. Выхожу на крыльцо, где сидя на скамейке, тихонько всхлипывает Мелисанта.

— Не знал, что ты умеешь плакать, — признаюсь я, скрестив руки на груди.

— Это беременность, — отвечает она, отворачивая от меня свои мокрые красные глаза.

Я вздыхаю, догадываясь, в чем дело. Мелисанта наконец-то поняла, что мир не делится на черное и белое. Нет идеала, нет одной правды, но даже у самых изощренных поступков есть оправдательные мотивы.

— Как вы с этим живете? — вдруг произносит она.

— С тем, что в моей жизни есть та, что дала мне все? — Я изгибаю бровь, не видя в этом ничего дурного. — У каждого свое воспитание, по которому и определяются жизненные ценности. Например, ты. Считаешь себя светлой, праведной, а спишь с тремя мужчинами, каждому клянясь в вечной любви и верности. Мне такое трудно понять. Для меня это развлечение на одну ночь, когда ты не обременен брачным обетом.

Мелисанта хмыкает:

— Теперь ясно, почему вы не хотели быть одним из…

— Не стал бы, даже если бы вы настырно предлагали. Мое должно быть только моим, а не общественным достоянием. Не хочешь, чтобы я тебя окончательно унизил, смирись с тем, какой я есть, не задавая мне глупых вопросов.

— Я лишь хотела спросить, как вы живете с давлением и влиянием Фрейры, которой не можете отказать?

Она поворачивается ко мне, и на ее лице я вижу сочувствие. Впервые Мелисанта смотрит на меня не как на ненавистного врага. Она видит во мне узника собственных принципов.

Слабо улыбнувшись моему молчанию, она уходит в дом, а я еще долго соображаю, почему же не ответил?!

Потираю виски, подзываю к себе шныряющего здесь мальчишку и велю ему передать приказ моим солдатам:

— Пусть собирают войско и выводят охотничьих грифонов.

Сдергивая с себя грязный камзол, швыряю его в мусорный бак и, подворачивая рукава рубашки, возвращаюсь в дом. Входя, слышу приглушенный разговор Мелисанты с Шейалой.

— Поверить не могу, что Амелина обращалась с ним, как с подкидышем. Нельзя считать детей обузой, унижать их, обделять вниманием. Никогда не знаешь, на что способен и чего добьется твой ребенок.

— Если бы Амелина знала, что ее сын станет лордом клана, думаю, вела бы себя иначе, — вздыхает Шейала, а мне становится смешно: моя история примирила их с Мелисантой. — Уверена, она каждый день жалеет об этом.

— Не жалеет, — вклиниваюсь я в их разговор, усаживаясь обратно за стол. — Если она о чем-то и жалеет, так это о том, что не утопила меня в канаве сразу после рождения. — Я скалюсь, заставляя Мелисанту нервничать. — Мы продолжим?

Шейала снова подает нам свои ладони, и мы замыкаем круг. Меня уносит в прошлое, которому двадцать один год. Я вижу новорожденную малышку. Она прекрасна, но совсем не двигается, не дышит. Слышу плач и мольбу Шейалы. Она качает ребенка, призывает магию вдохнуть в него жизнь. И тут происходит чудо — малышка открывает глазки и тихо пищит.

Я вижу, как Шейала ищет пристанище, но в отличие от моей матери не торгует своей внучкой. От третьих лиц она узнает о резервации севернее лесов грифонов и осмеливается отправиться сюда. Здесь она узнает, что Фрейра жива, и взамен на свой приют клянется хранить ее тайну.

Лиана растет и превращается в настоящую красавицу. Она умная, милая, добрая, но боевая. Она невероятно сильна, но Шейала велит ей скрывать свой дар, чтобы о нем не узнала богиня.

Богиня!

Будь ты проклята, Фрейра!

Я хочу оборвать эти воспоминания, потому что чувствую себя гадко за то, что вмешиваюсь в личное пространство Лианы. Но Шейала все крепче и крепче сжимает мою руку, будто требуя заглянуть глубже.

Я снова и снова возвращаюсь к жуткому видению воскрешения Лианы, всматриваюсь в ее личико, вслушиваюсь в мольбу Шейалы, и меня словно пронзает молнией. Я отчетливо слышу: «Верни моих девочек», — и после этого Лиана открывает глазки.

— Девочек? — Я отпускаю руки Шейалы и Мелисанты.

— Девочек? — эхом повторяет за мной последняя.

Шейала улыбается и кивает:

— В Лиане живет две души. Поэтому она сильнее любого дракона. Фрейра об этом не знает. Надеюсь, вы понимаете, что это значит?

Мы с Мелисантой переглядываемся и в голос отвечаем:

— У Лианы две жизни.