Глава 22

Промозглым ноябрьским утром я стояла под горячими струями душа и пыталась взбодриться перед началом рабочего дня. Мне все еще было не по себе. Вчерашнее приключение никак не хотело вписываться в привычную картину мира, и на душе было мрачно.

Бабушка и папа всегда ставили мне высокую планку. Институт — только с красным дипломом, замуж — за одного единственного, и чтобы навсегда. У нас в семье так было заведено. Это как идешь по улице, все дома стоят в ряд, каждый интересен по своему — и вдруг надпись: «дом образцового содержания». И понимаешь, что в этом доме никогда не отступают от установленных правил. Что там все идеальны. У них медали и дипломы. Они никогда не оступятся. Вот это про нашу семью. Про Кореневых. Поколение нищей интеллигенции, которое никогда не жалуется, идет до самого конца, пока еще может идти. Что бы ни случилось. У Кореневых всегда все правильно.

Не знаю, когда я взбрыкнула против правил в первый раз. Наверное, когда решила участвовать в конкурсе красоты. Или когда мы с Ирой напились мартини на папиной кафедре. Мне всегда хотелось вырваться из плена навязанных установок. Стать другой. Яркой, неординарной. Вырваться из нищеты, в которую нас всегда загоняли незыблемые, неизвестно кем созданные правила.

Но взбрыкнуть не значит сломать установленный порядок. А этим утром я поняла, что сломала ход вещей окончательно и бесповоротно. Я отдалась олигарху, стала его любовницей вместо того, чтобы дождаться мужа.

«Плевать…Теперь уже точно плевать», — взбивая пену на волосах, отмахивалась от дурацких мыслей я.

Выбралась из ванной, тщательно вытерла волосы. Закутавшись в махровый халат, принялась их сушить.

«Все же хорошо, что Тихонова сегодня и завтра не будет. У меня есть время все обдумать», — обреченно размышляла я.

Папа пил чай на кухне.

— Ты что так рано встал, па?

— Привычка, — улыбнулся он. — Хочешь, тебе тоже чай сделаю? Как в детстве, перед школой?

— Давай.

Села рядом. На душе скребли кошки, но я приказала себе больше не думать о правилах. Что было, то было. Папе не обязательно знать о моей личной жизни.

— Представляешь, нам квоту выделили, — торопливо, будто опасаясь, что не успеет, он наливал чай в кружки.

Я улыбнулась.

— Это же хорошо?

— Очень хорошо… видишь, а ты собиралась деньги тратить. Все сложилось так, как надо.

Он поставил передо мной чашку с чаем и искренне, наивно улыбнулся. Я заставила себя пить. Как надо, да. Спасибо Тихонову.

— Знаешь, я вот думаю, Ксюша, мы на море когда в последний раз всей семьей выбирались?

— Не помню уже, — пожала плечами. — С Ирой в Турцию мы вдвоем летали в прошлом году, это помню. А вот с тобой и бабушкой… Я классе в пятом, наверное, была.

— Так быстро все пролетело. Ты выросла. Уже и не захочешь, наверное, с нами ехать, — тихо рассмеялся он.

— У меня теперь работа, пап. Не смогу я никуда поехать до самой весны, точно.

— Но, может, тогда весной? Майские праздники будут?

— На майские можно, — ком встал в горле. Как будто до майских так далеко, что… что его уже не будет.

Я втянула в себя воздух, запихнула в рот половину бутерброда и запила остатками чая.

— Все, пап, побежала. А то начальника сегодня и завтра нет, я одна в приемной. Хочу пораньше прийти.

— Тебе хоть работа нравится, Ксюша?

— Ну, как сказать… Тихонов, он, конечно, не подарок, но… понемногу привыкаю. Да и где еще такие зарплаты есть, как у них?

— Знаешь, может, и хорошо, что Ира тебя туда позвала, — кивнул он. — Не будешь, как мы, перебиваться с копейки на копейку. Телефон, наконец, выплатишь.

— Платить осталось три месяца, — я подмигнула ему и заторопилась в свою комнату, собираться на работу. Горло душили слезы.

Вышла из подъезда и потуже закуталась в пальто — ноябрьская сырость с накрапывающим дождем — жуткая мерзость. Застучала каблучками сапог по тротуару в сторону остановки, но очень скоро со мной поравнялась черная «тойота». Я ее узнала — в понедельник утром Тарас возил меня на ней в онкоцентр.

— Приветик, — высунул бритую голову из окна тот самый Тарас.

— Привет, — приостановившись, улыбнулась я. — Ты, что здесь делаешь? Живешь рядом?

— Нет. За тобой приехал. Садись, на работу отвезу.

— Серьезно? — удивленно приподняла бровь я.

— Куда уж серьезнее, — хмыкнул он. — Давай, забирайся. Я тебя теперь возить буду.

— Зачем?

— Босс так приказал. А я приказы не обсуждаю. Ты, как никто другой должна понимать, что приказы Руслана Георгиевича никогда не обсуждаются. Они выполняются.

— Что, и домой будешь возить? — забираясь на заднее сидение, недоверчиво переспросила я.

— Ага.

В машине было тепло и приятно.

— Все же, мне кажется — это лишнее, — устраиваясь поудобнее, высказала мысль я.

— Говорю же, приказы не обсуждаются. Да и знаешь, Ксюша, сколько неадекватов вокруг? Чего рисковать лишний раз. А мне не сложно. И отвезти, и привезти.

— Ну, ладно.

— Кстати, батя твой, как?

— Вроде ничего пока.

— Оно и хорошо, что ничего. У меня мама три года назад от рака умерла, царствие небесное. До сих пор иногда нехорошо становится, как вспоминаю…

Я стиснула зубы и мысленно погнала тревогу прочь. Папа еще поживет. Обязательно. Мы просто обязаны съездить на море в мае. Все вместе, семьей.

Машина намертво встала в пробке, и я уставилась в окно на моросящий дождик. Снова ком подкатился к горлу. До мая было невыносимо далеко.

В приемной меня ждал сюрприз. На рабочем столе лежал завернутый в голубую крафт бумагу букет из розовых, красных и белых роз, а рядом с ним — маленькая коробочка грильяжа в шоколаде.

Я взяла букет в руки, втянула в себя едва ощутимый аромат крупных бутонов и прикрыла глаза от удовольствия. Записки не было, но я знала, кто оставил подарок. От всего этого было вдвойне приятно — от служебной машины у подъезда, от красивых роз и конфет.

Поставила цветы в найденную на шкафчике стеклянную вазу и улыбнулась. «Пусть все будет хорошо. Хотя бы здесь, пусть все будет хорошо…» — как молитву, повторяла про себя я.