Глава 10
(OTTA-Orchestra – Ghosts in the Theater)
Складская каморка; шесть старых великов – подтянуть болты, проверить крепления педалей, смазать маслом, протереть рамы… Мне нужна была эта отвлекаловка, которая заняла меня с утра и до обеда. Ирме, своей старой знакомой, с которой мы когда-то работали вместе, я согласилась помочь не потому, что мне нужны были наличные, а потому что мне позарез требовалось какое-нибудь занятие. Моя карта ломилась от переведенных отцом денег, но покупать квартиру сейчас – опрометчивое действие. Возможно, скоро придется уезжать из родного города. Насовсем, навсегда. Сложно принимать решения, стоя в лодке без парусов и весел, в лодке, попавшей в шторм.
Пахло пылью, смазкой, канифолью. В помещении, где Ирма собиралась продавать подержанные спорттовары, раньше торговали скрипками. У стен до сих пор хранились банки с лаком, висели на гвоздях оставленные прежним хозяином проржавевшие струны; неукрытый и убогий ютился в углу верстак.
Мне не хватало его каждую минуту, Форса. И спорить с этим уже не имело смысла. Бывают такие чувства, которые опаляют тебя самого, если пытаешься их задуть. Мое было таким. Не хватало его касаний, его присутствия, не хватало счастья, в котором я сама себе отказала, руководствуясь предрассудками. Я задыхалась «без нас». Бывает, нельзя вернуться в прежнюю жизнь после того, как познал жизнь иную.
Его волосы вчера трепал ветер, в его глазах плескалась оголенная живая боль…
Не он оставил меня. Я его. Он бы не оставил, он не хотел; рамы старой тряпицей я терла, чувствуя, как жжет слезами веки.
Наматывался на горло страх – во что вывернется вчерашнее убийство Алии, когда, как сильно меня заденет рикошетом? В одном я была уверена наверняка – это не Крейден. Он никогда бы не сработал так грязно, так паршиво. Он бы забрал улики, он бы нашел оригиналы, черт, он бы дал обо всем знать мне, в конце концов. Так, по крайней мере, казалось. Сообщил бы одним-единственным смс «решено», и я бы поняла.
Хорошо, что в городе нет единой прокуратуры и системы правосудия. Батя рассказывал, что когда-то давно такие были, но исчезли, когда появились Девенторы. История в учебниках была переписана и затерта, растворились и канули в небытие многие детали. Теперь работали только ЧБРы – частные бюро расследований, коих по городу насчитывалось штук двадцать. В них обращались родственники погибших, если считали, что правосудие не свершилось или свершилось неправильно. Платили за дополнительные расследования, выворачивали карманы для того, чтобы узнать подробности – на Девенторов никто не полагался. Их логика оставалась неясна. И, если у Алии кто-то остался, кто-то заинтересованный в расследовании, кто-то, способный заплатить…
Я вздохнула.
Дерьмовые времена для меня настали.
– Да, беговые дорожки возьму… Две штуки. Мячи, гири – все привози, – общалась с кем-то по телефону Ирма. Повзрослевшая за последние пару лет, приобретшая деловую хватку. – Для груш нужны крюки в потолке, их еще нужно заказать. И ты слышала про Чака, который открывает фотосалон?
Я не имела понятия о том, кто такой Чак, да и чужие заботы казались мне шумом соседней галактики.
Болты проверены, детали смазаны. Велики, пусть и не новые, стали выглядеть после моей «огранки» куда лучше, чем до неё.
Деньги я брать не захотела, но мне запихнули их в карман. Прижимая трубку к уху, чмокнули на прощанье.
В два часа пополудни я вышла на улицу.
*
Этот район я почти не знала – микс старых домов, обшарпанных высоток, узких переулков. Погода поганая – ледяной ветер под куртку; я привыкла ходить, накидывая на голову капюшон, как воровка, как преступница, и это ощущение скребло позвоночник наждаком. Мне порядком надоел страх; постоянное напряжение перетекало в злость.
Надеясь срезать путь до ближайшей остановки, я свернула в один из незнакомых переулков, похожий на тоннель. Здесь не было подъездов, а дома примыкали друг к другу так плотно, что образовывали коридор.
Отличное место для ловушки.
Ловушкой оно и стало, когда позади меня возникла компания из трех человек. Высокий и широкоплечий чувак с массивной челюстью держал в руках радар, и я сразу поняла, что радар этот отыскивал сигнал моего сотового (знала же, что телефон желательно сменить, но Форс… вдруг бы он позвонил?).
– Вот она!
На меня указал рукой другой – ниже, уже, некто с вытянутым «тараканьим» лицом. Рядом девка лет девятнадцати от роду с ярко-бордовыми волосами и пирсингом в губе.
И да, я неплохой бегун и, возможно, убежала бы, если бы не споткнулась о булыжник, не потеряла скорость…
Меня зажали, окружили, совсем как забитого неудачника в школе, толкнули к стене.
– Слышь, ты, Вилора Эштон, – процедил злобный крепыш, чей возраст при рассмотрении оказался больше благодаря морщинам, – куда торопишься?
– А ты кто такой вообще? – Я дернулась плечом, сбрасывая чужую тяжелую руку.
Я не рохля и не плакса. Будут зажимать – буду выцарапывать глаза, как кошка.
«Кто такой» спрашивать не имело смысла, у всех троих на куртках эмблемы «Акул» – зубастая пасть, глотающая наживку.
– Алию знаешь, да?
Мне пришлось проглотить образовавшийся в глотке камень. Засунуть в зад свою нервозность и страх, моментально переключиться в режим «вруна». Если сейчас свою шкуру не спасу я, ее не спасет никто.
– Работали вместе. Дальше что?
– И типа ты не знаешь, что с ней?
– А что с ней?
На меня смотрели злобно и холодно. «Они тоже фанатики», – думалось мне отстраненно. А фанатик – это один шаг до маньяка.
– Ты приходила вчера к ней в гости.
«Ненавижу камеры».
– Ее не оказалось дома.
– И ты ждала…
– Да, ждала.
«О чем им известно?» Когда врешь – ври до конца.
– Долго…
– Тебе какое дело?
– Да она это! – неприятно взвизгнула девка, и мне захотелось ее придушить за один только звонкий саркастичный голос. Однако на лице «таракана» не было уверенности, он, скорее, наблюдал.
– Руки от меня убрали! – невиновный не даст себя в обиду. Будешь защищаться – будут нападать. Последнюю фразу я гаркнула так, что поморщился даже мужик с тяжелой челюстью.
– У неё что-то на тебя было. – Он смотрел на меня, как та самая акула на эмблеме. – Она говорила. Не сообщила только, что именно, но мы найдем, ты не сомневайся.
В моем горле стоял прогорклый вкус.
– Это ведь ты, да? – напирала девка.
– Что я? – лязгнула я невидимыми зубами. Как много им известно?
– Ты с ней что-то сделала!
Девка, вероятно, была ее подругой.
Но пояснения дал мужик с радаром:
– Вокруг ее дома с утра медики и миротворцы. Они не дали нам войти в квартиру. И ты точно к этому причастна…
«Вон оно что. Догадки. Никаких доказательств».
– Я ушла, когда мне надоело ее ждать. И идите на хер.
– А ты не груби…
Девяносто девять шансов из ста, что наша встреча закончилась бы синяками и оторванными рукавами, если бы не оклик «таракана»: – Девенторы! Валим отсюда!
Мадам с бордовыми волосами дала деру первой. «Таракан» ждал друга, а тот зыркал на меня с яростью.
– Это за тобой, да, сука? Вот сейчас и посмотрим, причастна ты или нет.
«Акулы» растушевались так быстро, что я даже не успела заметить кто куда. Стояла у стены с грохочущим сердцем, зная, что повстанцы будут наблюдать, злорадствовать, если люди в плащах объявились в этом переулке по мою душу. Но что-то подсказывало мне, что нет.
Девенторы, «случайно» прервавшие наш разговор, просто шли. Неторопливо шагали по узкому коридору так, будто людей в нем не существовало.
Когда они поравнялись со мной, не взглянув, когда прошли мимо, я пристроилась им в хвост, как вагонетка. Выдохнула чудовищное напряжение – пока я рядом с мужчинами в плащах, «акулы» не посмеют приблизиться. Где-нибудь «отлеплюсь», сверну, доберусь до дома.
Откровенно крошилась под моими ногами почва мира. Еще далекие, но уже формировались цунами и сели; буря набирала обороты.
Мне не хватало Форса. Мне не хватало воздуха. И сил со всем этим справиться.
*
Бомба разорвалась в семичасовых новостях. Новостях, которые как раз смотрел отец, «чудом» оказавшись дома раньше девяти вечера – одно неприятное совпадение за другим.
– Этим утром Алия Крудич была найдена задушенной в собственной квартире.
Пока диктор называла улицу и дом, я ощутила все прелести предобморочного состояния – ватные ноги, головокружение и тошноту.
– Убийство было совершено зверски. По наблюдениям повстанцев, пока Девенторы никак не отреагировали на происшествие, и ни один человек не был изъят из общества в связи с правонарушением. Однако анонимный источник сообщил нам о том, что у убитой имелись веские доказательства связи еще одной человеческой девушки с Девенторами. Возможно, поэтому мисс Крудич и была убита, а Девенторы бездействуют…
– Что творится в этом мире? – выругался отец.
Эта тварь, убийца, кем бы он ни был, желал свалить на меня свою вину. Если у него были оригиналы фотографий, то он их пока не слил. Почему? А вот репортеры – засунуть бы им жабры в глотки – ухватились за «сенсационные» новости мгновенно, пустив их в вечерний эфир. Репортерам плевать, что «неизвестную девушку», а также ее семью, они подвергают страшному риску – телевизионщикам во все времена были важны лишь рейтинги.
«Если в новостях всплывут фото…» И теперь уже точно начнется расследование. Хотелось сползти по стенке до ковра и на этом ковре свернуться. Сегодняшние новости – это детская хлопушка, но она запалила фитиль настоящей бомбы, смертоносной.
– Чёрт-те что происходит…
Батя, выключивший телевизор, повернулся и взглянул на очень бледную меня. Автоматом перенес раздражение, полученное от новостей, на меня.
– Вилора, ты получила деньги на карту? Хоть бы спасибо сказала.
– Спасибо.
У меня пересохло в горле. Ясно было, что нужно действовать, и действовать сейчас. Вот только в одиночку я бессильна.
– Что с тобой? Ты плохо выглядишь… – Вдруг он сложил дважды два. – Слушай, Алия Крудич – это ведь та девушка, чей номер я…
– Мне… надо… подышать.
За дверь я вывалилась, наспех обувшись и накинув на плечи куртку.
*
«Абонент недоступен».
«Абонент недоступен».
«Абонент недоступен»…
Пожалуйста, ответь. Ты мне нужен…
*
Я всегда сбегала от них раньше, от Девенторов. Привычно выискивала их глазами, как и все, чтобы заранее изменить маршрут.
Но не в этот раз.
На улице предгрозовой ветер – что творится с погодой? – на улице ни души. Восьмой час, но уже почти стемнело. По тротуару несутся обрывки старых газет, катятся пустые кофейные стаканчики.
А людей в плащах, как назло, ни на аллее Грейса, ни на проспекте Волчика.
Я, как одержимая, уже невзирая на то, что меня опять запечатлеют камеры, отыскала их лишь пятнадцать минут спустя на перекрестке Шестнадцатой и улице Вэйна, впервые приблизилась сама, впервые встала у них на пути.
Темные очки у обоих – защита от пыли. Двойного обода глаз не видно. А я зачем-то судорожно выискивала на их шеях знакомую татуировку, состоящую из трех точек. Но слишком высокие глухие вороты, тщетно.
Мне ничего не сказали, ни о чем не спросили, лишь смотрели четырьмя глухими черными стеклами очков.
– Мне нужно с ним поговорить, – заорала я, перекрикивая ветер, – с Крейденом Форстоном. Пожалуйста, передайте ему! Очень… нужно!
И я задрала вязаный рукав куртки, обнажая тату. Зачем? Не знаю. Возможно, это не имело никакого смысла, возможно, в нем было зашифровано совсем что-то не то – простой рисунок, символ, знак любви. Быть может, сейчас я показывала им «игрушку», а не серьезный, указывающий на что-то передатчик сигналов, содержащий частоту.
Вот только выбора нет.
За их спинами клубилась тьма – так казалось и теперь.
Если кто-то наблюдал с балкона или из окна, сейчас он крутил пальцем у виска – мол, девка сама приблизилась к Девенторам. Не дура ли? Может, сдаваться? Может, сбрендила? Только когда едешь ногами по жидкой грязи, уже сложно не испачкаться, не выдать себя. И, ввиду разворота последних событий, вовсе стало невозможно сохранять осторожность.
Мне так ничего и не ответили.
Меня обогнули с двух сторон, как стоящий посреди реки булыжник, как только сигнал светофора сменился с красного на зеленый.
*
Я бродила, не выбирая направления, до тех пор, пока шторм не ударил в полную силу – все ждала, может, вывернет из-за поворота его автомобиль. Когда взметнувшуюся от очередного порыва ветра в воздух пыль прибило обрушившимся ливнем, мне пришлось побежать. Из-под одного козырька под другой, из-под навеса под навес. Пока не промокла насквозь моя кофта и джинсы, пока не отсырел и не отключился сотовый, пока не превратились в хлюпающее месиво кроссовки. А там дом.
Отец был на взводе, отец пил. А пил он редко, считал алкоголь уделом трусов и дураков – теперь стоял в гостиной, деревянный, как статуя, как свергнутый бог.
И ждал меня.
Едва хлопнула входная дверь, он повернулся ко мне, и стало понятно, что разговора не избежать. Да и стоило ли.
– Это ведь та девушка, чей адрес я искал для тебя вчера, да? Ее показывали в новостях…
Я сжала зубы, скинула сырую обувь прочь. Вздохнула тяжело.
– Да.
– Она… убита.
Сырую кофту я повесила на стул, холода внутри мне хватало и без нее.
– Ты сам все видел.
– И ты… ходила к ней. Вечером.
– Я нашла ее уже мертвую.
– Зачем… ты ходила туда?
«Ты подставила себя, Вилора. Ты вляпалась в дерьмо». А я учил тебя в него не вляпываться, – звучало между строк.
Коньяк сделал свое дело, и эмоции, которые батя давно держал под замком, начали показываться наружу – раздражение, разочарование, злость. Боль, в конце концов. Он ненавидел, когда его подставляла родная дочь. Проблем, как он считал, ему хватало и на работе.
Сейчас, когда он узнает правду, его эмоции станут куда хуже, вот только мне надоело избегать штормов – меня уже накрыло на улице, теперь накроет дома.
– Она шантажировала меня.
Мелькнувшее на лице удивление сменилось очередной порцией раздражения.
– Чем?
«Какой компромат на тебя можно было найти? Ты помочилась под кустом на дорогой вилле? Принимала наркотики?»
– Фотографиями, на которых была изображена я и мой новый парень. – Прятаться больше не имело смысла. Он должен знать. – Тот самый мужчина, с которым я была в ночь, когда взорвалась машина Генри.
«Опять он».
Глаза отца от спиртного стали пустыми, стеклянными.
«Ладно, ты трахалась с ним – какая разница?»
Он опустил лекцию о том, что спать желательно только с мужем и однозначно лишь после церемонии бракосочетания.
– Все… с кем-то… спят… – Ему стоило больших усилий сохранить относительно спокойный тон. – Что в этом такого?
– Ничего. Было бы… ничего. Если бы Алия не разнюхала о том, что он… Девентор.
– Ты… спуталась…
Это был удар, который я не желала наносить. Впервые батя проявил такой круговорот эмоций на лице, который прошел шипами по моей нервной системе – удивление, недоверие, шок, гнев. А после – одеревенение. Практически вывалился из его онемевших пальцев стакан с недопитым коньяком, упал бы на ковер, если бы до того не упал на каминную полку.
– …с Девентором?
И я вдруг стала маленькой, совсем как в детстве.
– Я не знала!
– С ДЕВЕНТОРОМ?!
Полнейшее предательство в его понимании.
– Я не знала об этом, пока она мне не сказала! Принесла эти чертовы фотографии, сказала, что сольет их в сеть, если я не выведаю для нее нужные детали. Что ты так на меня смотришь? Я стала бы второй Евой…
– Так это о тебе был тот репортаж… О девушке, имеющей связь с «ними». Значит, они не врали!
Я не знала, что он сделает следующим – схватится на сердце, начнет переворачивать в ярости мебель, укажет мне на дверь, прикажет убираться прочь…
– Отец…
– Я тебе…
Он умолк. Оборвался на полуслове, не стал произносить этих слов вслух. «Я тебе не отец». Но я их услышала. И вдруг ощутила то, что должна была очень давно – я устала. Устала пытаться любить его таким, устала пытаться заставить его любить меня, устала соответствовать. Сколько можно класть свою жизнь на алтарь ради чужих светлых чувств? Я такая, какая есть. Я вляпалась в грязь, я связалась с Девентором, хуже – я его полюбила. С ним я чувствовала себя живой и настоящей, с ним моя жизнь превратилась в то, что наконец-то хотелось проживать.
Пусть батя справляется со своими эмоциями сам. Со своим разочарованием, со своей треснувшей верой в меня, пусть гонит прочь. Он, собственно, выгнал давно – не из дома, из сердца.
– Убийца может передать репортерам оригиналы фотографий, – сообщила я без эмоций, – мне нужно с этим что-то делать. Иначе наш дом сожгут.
Он пытался совладать с собой, как умел, пытался обуздать эмоции и начать думать.
– Я позвоню… сыскарям… – И свой гнев отчасти подвил. – Заплачу за расследование.
– Будет слишком поздно. – Откуда-то я это знала. – Меня заподозрили в ее убийстве «Акулы», они уже прессовали меня сегодня, будут еще.
– Позвоню Миротворцам – пусть дадут тебе охрану…
Я невесело улыбнулась – даже в полном неприятии меня он все-таки старался помочь, мыслил холодно, «решал проблемы по мере их поступления». Не зря все-таки руководил конгломератом компаний.
Я уже обувала сухую обувь, натягивала сменную куртку.
– Ты куда?
– Я одна не справлюсь.
– Я помогу тебе, как смогу. – Это не любовь, это попытка выпутать себя из дерьма.
– Мне нужен тот, из-за кого все случилось.
– Не вздумай… – Вот теперь отец вспыхнул по-настоящему. Побагровел, сжал зубы. – Не вздумай обращаться к НЕМУ! Чтобы я вообще больше о нем не слышал!
Снова «Стой в углу, Вилора, пока не одумаешься». Только мне уже не шесть.
Глаза от гнева белые – никогда таких у него раньше не видела.
– Прости.
Наверное, он меня не слышал.
– Идешь к нему? Тогда убирайся! Убирайся и не возвращайся, потому что ты… – предатель!
Он всадил нож в сердце мне, я ему.
Ни одного победителя, одни жертвы.
Когда мир рушится, он уже не складывается обратно прежним – я это знала точно. Один раз он рухнул, когда в наш дом пришла Маргарита – рухнул лично для меня. Второй раз, когда ее забрали, и тогда мир рухнул для отца. Для меня рикошетом.
Шагая под дождем, я уже не искала Форса, я больше никого не искала. Мой телефон отключился от влаги; я уже не пряталась от камер, не накидывала на сырые волосы капюшон. Я просто хотела куда-нибудь уйти – на край мира, например. Туда, где меня никто не знает, где можно зайти в бар, просто выпить. И ничего не бояться.
Я прошла две улицы до того, как рядом со мной, с визгом шин, остановился черный автомобиль.
Машина Форстона.
Как долго я этого хотела, глаза стерла в поисках «той самой» среди других черных автомобилей. А теперь смотрела и при мысли о том, что придется сесть внутрь, слабели колени.
Шаг вперед. Я открыла пассажирскую дверцу.
(Samuel Kim Music – ARCANE Goodbye CINEMATIC COVER)
В салоне пахло, как прежде; работала печка и дворники – редко.
Водитель на меня не смотрел. А я смотрела на него и не могла оторвать взгляд – знакомый профиль. Выточенный, жесткий. Крейден. Родной запах, безумное желание прижаться, потеряться в теплых объятьях, но бетонная стена между нами. Вчерашний день разделил наши материки, возвел невидимую преграду.
В мою сторону не поворачивались, и от этого ныло сердце.
– Ты искала меня.
Он смотрел, как работают щетки, сметая со стекла в сторону струйки воды.
– Да.
Почему я раньше не замечала того, каким большим, крепким, каким красивым он смотрится за рулем? Почему не успела налюбоваться этими мощными ногами, плечами, на которых трещит куртка. И три точки на шее – тату с обратной от меня стороны.
– Зачем?
– У меня… проблемы. Мне нужна помощь.
Мы сидели рядом, и между нами километры. И чужая тишина. Слишком долгая… Неужели он думает, что предлог я придумала? Но ведь нет.
– Мне действительно нужна помощь, – повторила я тихо, ощущая, как разъезжаются в сторону детали моего и без того расколотого мира.
– Мы не имеем права вмешиваться в действия людей и решать проблемы любого индивида, если эти проблемы прямо или косвенно не ведут к мировой катастрофе любого порядка. – По мне мазнули взглядом без эмоций. – Твои не ведут.
Мои не ведут. Да.
Я отчего-то ощутила себя мошкой. Самой никчемной мошкой на свете, которая и проблем-то в жизни не видела, не то, что могла их для кого-то создать. А то, что мои крылья залипли в испачканной жвачке, – это исключительно мои личные проблемы. Великие «уравнители» таких не касаются.
– Да, конечно, – отозвалась тихо и с саднящим сердцем потянулась к дверной ручке.
О чем я думала? Что он бросится мне на помощь? Выйти наружу я собиралась с пониманием, что в моей жизни не осталось ни отца, ни Форстона. Одна пустота.
– Замри.
Жесткий приказ. Мне в этот момент было так плохо, что я тормозила – просто убрала руку с дверной ручки, просто вернула ее на колено. Я слишком хорошо знала этот тон, знала, когда спорить нельзя.
– Повтори за мной слово в слово, – прохладно продолжил Крейден. – Я, Вилора Эштон, прошу Девентора нулевого порядка оказать мне помощь и содействие в решении моих личных проблем.
«Моих личных…» Вчера утром они были «нашими». Все проходит, наверное.
Я слушала его слова, и почему-то вспоминалось то чувство, когда я стояла с завязанными запястьями на коленях – мы играли в «рабыню». И дистанция между нами тогда, даже в самый неприятный момент, была гораздо меньше, чем теперь. Сейчас на моих руках нет пояса от халата, но голова Крейдена уходит к облакам, в то время как я, жалкий человек, должна верно формулировать обращение к богу.
– Это что-то изменит?
– Да.
Наверное, у них есть закон, когда человек все-таки может о чем-то попросить. Наверное, если я произнесу озвученную фразу, это сколько-то развяжет Форстону руки. Вот только унизительно. А какой выбор? Промолчать, выйти на улицу, в очередной раз столкнуться с Акулами, которые, возможно, уволокут меня в свои подвалы для пыток? Отбивать бейсбольной битой бутылки с зажигательной смесью, которые полетят в наш дом после того, как убийца отдаст фотографии телевизионщикам? Сколько я продержусь?
Мои губы ощущались сухими, как древний пергамент. Но они разомкнулись для фразы: – Я… Вилора Эштон… прошу Девентора нулевого порядка…
Я сказала все, как он хотел, ничего, кроме сосущей пустоты, не испытывая. Теперь я на него не смотрела, на меня смотрел он. Как тогда из кресла, когда я коленями на ковре, и мне нельзя поднять глаза.
– Теперь ты поможешь? – спросила, когда поняла, что скоро от затянувшейся паузы разревусь. Сколько во мне осталось стойкости – один процент?
– Теперь да. Рассказывай.
И я, более не поворачиваясь, принялась говорить – еще раз про фото, про Алию, про визит к ней на следующий день. Про вечерние новости. Коротко, но с деталями.
(Samuel Kim Music – ARCANE: Guns For Hire [feat. Aloma Steele])
И все ждала, что где-то, в какой-то момент Крейден снова станет человеком – сожмет челюсти, кулаки, каким-либо образом отреагирует, станет вновь «со мной», «за меня». Но он смотрел прямо перед собой, на дворники. В процессе моего рассказа нажал несколько кнопок на телефоне – не то записывал детали, не то отправил кому-то сообщение.
А когда я замолчала, он повернулся.
– Я позвоню, когда что-то узнаю.
Тишина.
Мне вдруг стало ясно, что надо выходить.
«Мне позвонят».
Надо покидать этот салон, мы никуда не отправимся вместе. Может, мои «проблемы» и правда были предлогом для того, чтобы его увидеть?
– Позвонишь?
– Да.
И его номер вновь сутками будет «недоступен», а я буду кружить над своим сотовым, как психически больная. Все ждать, ждать.
– Ясно.
Я вышла из машины, как из очередной рухнувшей надежды, и все не могла поверить, что она, эта машина, сейчас уедет. Заурчит мотор, когда Форстон нажмет на педаль, потухнут стоп-сигналы, и черный автомобиль исчезнет за поворотом. И из моей жизни. Таким образом, он, наверное, отомстит за то, как смотрел на уезжающую меня вчера. Так и не сказавшую ему «да».
Мне больше некому будет сказать «да».
Ветер по волосам, по лицу.
«Давай! Уезжай!»
Пусть после тебя останется лишь выхлоп дыма, пусть…
Я вдруг ощутила, что мне больше не нужен этот мир, слишком холодный, слишком пустой. Что меня никто нигде не ждет, что отдалились вдруг телевизионщики, «акулы», даже отец. Он переживет – как-то, каким-то образом. А я все это переживать не хочу. Что случайно вылетевший на перекресток мотоциклист, сбивший зазевавшуюся девушку-пешехода, будет правильным выходом, по-настоящему, математически логичным. Верно решенным уравнением. И совсем не потому, что я псих, но потому, что я как раз адекватна. Просто адекватные решения бывают разными.
А черная машина все стояла.
Сука!.. Сволочь! Душа на лоскуты.
Уезжай!
Но не гасли стоп-сигналы – Форстон держал ногу на педали тормоза.
Что ж ты со мной делаешь?!
Негодяй, сволочь, тварь…
Не знаю, откуда взялась ярость, но в салон я влетела-рухнула, едва не оторвав ручку на двери.
– Я всю жизнь буду тебя ненавидеть, понял?! Всю! – заорала с разбегу. Наверное, даже когда срываешься с обрыва, пытаешься-таки уцепиться за рваный край пальцами, использовать второе дыхание, раз открылось. Чтобы знать, что ты использовал все шансы, прежде чем упал. – Всякий раз, вспоминая, буду крыть тебя матерными словами… Только попытайся сейчас уехать, только попробуй меня вот так оставить! Только попробуй…
Пальцы на руле впервые сжались, напряглись костяшки.
– И пробовать не буду.
Очень жесткий ответ. Ледяной, обжигающий. Крейден так умел, что сидишь, и снаружи вьюга, и внутри горит от лавы и пепла.
– Только откажись от меня!
Я уже лечу в пропасть, мои пальцы в кровь, мое второе дыхание стало нулевым.
А он вдруг повернулся, не спросил – процедил:
– Ты, правда, думаешь, что я отказался?
Пропасть вдруг стала поролоновой, почти безопасной. Он не уехал не просто так… а у меня, как у невротика, ходят ходуном руки и мозги. И спрашивать страшно, и не спросить нельзя.
– Ты ведь… так легко не отказываешься?
– От своего? – Я знала этот взгляд серых глаз. Взгляд человека, с легкостью прошедшего Мерил Хант. – От своего я не отказываюсь ни просто, ни сложно.
И совершенно непонятно, сделалась ли я обратно своей, но меня больше не гнали из машины.
– Пристегнись, – бросили вместо этого.
(Kenny G feat. Robin Thicke – Fall Again)
Тот же запах салона, те же руки на руле. Аромат Форстона. Меня впервые отпускало, и вместе с этим наваливалась слабость – полная, абсолютная. Да, прошел всего день, но я так долго сражалась в одиночку, что протянулся от края до края мой личный стылый век. Сгнила в труху внутренняя батарея, погнулась и стала бесполезной ось моей вселенной.
Авто как раз вынырнуло из бури – ушел в сторону грозовой фронт, и я поняла, что дышу с трудом, что задыхаюсь от слез, что мне плохо настолько, что горят красным все внутренние сигналы. Так бывает после боя, после войны, когда оставшихся сил хватает только на помехи.
Я бы согнулась, наверное, я уткнулась головой в приборную панель, но уже притормозила машина, уже открылась пассажирская дверца. Меня аккуратно извлекли «на свет», мои руки отняли от лица, сказали: «Тсс…»
– Я тут.
Да, он пока не обнимал, да, пока не позволял обнять себя. Но он уже был тут, уже ближе, чем раньше.
– Дыши. Мне надо позвонить.
Я дышала. Вокруг луг и пахнет полевыми цветами Умытое после дождя небо и трава; первые звезды, утянуло к востоку черные тучи. Там, где их не было, прогорали последние лучи заката.
– Первому Отделу, срочно! – Крейден стоял очень близко. Можно протянуть руку и коснешься пальцами молнии на его куртке. Расстегнутая верхняя пуговица у рубашки, три точки тату на шее – в сумерках почти не различить. – Отследить частотные следы в квадрате по адресу…
Он продиктовал улицу и номер дома. Выслушал ответ, добавил:
– Найти убийцу Алии Крудич, доставить в отдел живым.
После обернулся ко мне, пытающейся честно выполнять наказ дышать, уточнил:
– Кто тебя сегодня зажал в переулке?
– Акулы.
– Организация повстанцев «Акулы», – вернулся Форс к разговору с невидимым собеседником. Слово, которое он дальше бросил в трубку, послало сноп холодных снежинок вдоль моего позвоночника. – Обезглавить.
И сотовый отправился в карман.
Я стояла у машины, и он еще не обнимал, нет. Но уже держал руки на кузове, опирался на крышу с разных сторон от меня, зажав в тупик. И не было для меня ничего желаннее этого тупика. Пусть наша дистанция сокращается по миллиметру, но в правильную сторону. Я не вынесу жизни без этого мужчины, не вынесу себя вечно несчастную. Сколько можно бороться с обществом, с собственными страхами, с отцом? У меня есть право голоса, и этот голос всякий раз будет мяукать, стоит Крейдену отдалиться.
Он просто смотрел. Ни тепло, ни холодно, но очень глубоко.
– Ты меня… не отпустил? – я настолько расстроилась, что начала заикаться. Вышли петь под звездами вечерние песни в побуревшей траве цикады.
А Форс впервые улыбнулся краешками губ. Покачал головой тяжело – так подписывают приговор. Кому он его подписал – мне, себе самому?
И коснулся щекой моих волос – почти прижался. Почти. Позволил вдохнуть запах своей шеи, запах, от которого я теперь дурела, запах моего дома.
*
Он никогда раньше не привозил меня к себе.
Оказалось, Крейден живет на окраине западного района – в одной из тех вилл, к которым я раньше даже не приближалась. Его была модерновой. В темноте – квадратная коробка сплошь из прямых углов и стекла. Красиво, прямоугольно, жестко. Интерьер в темных тонах, выдержанный, строгий и стильный. Под стать владельцу.
Мягкая кушетка под моим задом, напротив окно от пола до потолка безо всяких штор; вид на сад, упирающийся в далекую, укрытую плющом ограду. И даже в темноте ощущалось пространство, его обилие, воздух.
Его дом – жест доверия, мост обратно к «нам».
– Почему ты раньше… не сказал мне?
«О том, что ты Девентор?»
Форс у окна. Его силуэт монолитен, красив в своем абрисе, в каком-то смысле неприступен.
– Любой наш разговор, – послышалось от окна, – начатый в любой момент, в любое время, закончился бы тем же, чем он закончился накануне.
– Откуда ты можешь это знать?
– Откуда? Потому что я Девентор. А Девенторы видят будущее.
Эта фраза шокировала меня, ударила под дых мягко, временно лишила способности мыслить, образовала в голове вакуум.
– Всегда?
– Когда оно определено.
– Как это?
– Сложно объяснить в двух словах.
Вспомнился вдруг мой спуск на байке по трассе-убийце, вынырнувший сбоку Крейден, столкнувший с пути.
– Тогда, на Кантон-Пит… – я прочистила горло, – ты тоже что-то видел наперед?
– Да.
Это многое объясняло. Почему он возник в правильный момент, почему сделал то, что сделал.
– Я там… разбилась?
– Да.
– Насмерть?
– Насмерть.
Стало вдруг плохо оттого, что мужчина, стоявший ко мне спиной, возможно, видел детали – мою смерть, мои раны, кровь, застывший взгляд. Он спас мне жизнь.
– Вы всегда все видите заранее? Каждую секунду?
– Не каждую. Иначе наша жизнь превратилась бы в кольцо, где ты постоянно видишь будущее, где настоящее отсутствует.
Я временно лишилась дара речи, оглушенная новой информацией. Нашими с ним различиями, общими различиями людей и Девенторов. Столь о многом следовало спросить – Алия бы убила за возможность выпытать нечто важное из первых уст. Я же чувствовала тихую глупую радость оттого, что я здесь, с ним.
– Значит, Ева тоже могла встречаться с Девентором.
Наверное, глупо было ее вспоминать, но детали вставали в моем мозгу хаотично, общая картинка проявлялась с разных углов.
– Не могла.
– Но…
– Не могла. Чистокровные Девенторы практически никогда не встречаются с человеческими женщинами, слишком разный темперамент, восприятие, логика. Ева просто выразила свой протест этому миру.
Что-то царапнуло меня – слово «чистокровный», вот что, сообразила я через секунду. Крейден уже пояснил сам: – Мой отец и моя мать – исключение из правил. Он – Девентор. Она – человек. Дети от подобных связей не рождаются почти никогда, но… – Форс повернулся, оперся на подоконник. – Одно все-таки случилось.
«Я».
– Ты… гибрид? – Идиотское сравнение. Лучше было сказать «метис». «Полукровка»? Последнее почему-то звучало обидно.
– Да. Я наполовину Девентор, наполовину человек. Взял лучшее из ДНК обеих рас, так вышло.
– И что лучшее есть в людях?
– Эмоциональность. Чувства. Девенторская часть во мне рациональна.
«Холодна».
Вот откуда все это время во мне билось двойственное ощущение от Крейдена, и постоянно под его мягкостью ощущалась сталь.
– Но ведь что-то ее привлекло в… чистокровном Девенторе. – «Твою маму». Я произнесла эти слова тихо, скорее, для себя.
Форс не ответил, и отчего-то показалось, что эта тема все еще табу, что ему не хочется говорить об этом. Наверное, в той истории были и тяжелые моменты.
– А как ты оказался в том доме, на вечеринке? Что ты там делал?
– Должен был изъять из общества одного парня. Но на тот момент он еще не определился со своим судьбоносным решением, потому я просто наблюдал. К концу вечеринки он определился в положительную сторону, и моя работа закончилась.
– Как это?
Мне хотелось понять больше – про «решения», про этого парня, про смысл работы Крейдена.
Мягкую улыбку, адресованную моему любопытству, я заметила даже без освещения. Недолгую, правда.
– Кто-то сказал ему доброе слово, наверное. Кто-то дал хороший совет или протянул руку. И этот парень не убил впоследствии почти восемь сотен человек взрывом.
«Я танцевала рядом с потенциальным… убийцей?» – несвоевременная мысль, дискомфортная.
– Ты ждал, дойдет ли он до греха?
– Мы не изымаем людей из общества за грехи, это ваша придумка. Мы удаляем тогда, когда их поступки ведут к потенциальным катастрофам. К образованию опасных социальных течений, к изобретению вещей, способных спровоцировать или развязать войну. На грехи нам плевать. А вот катаклизмы этой планеты – их мы допустить не можем.
«Чистильщики». Они действительно чистили, только вовсе не так, как мы, люди, себе это представляли.
– Вы… своего рода доктора?
– Можно и так сказать. Ненавистные вам «доктора», которые не дают любой болезни в обществе расцвести. Мы предотвращаем терроризм, разрушения, эпидемии, заранее извлекая людей, которые прямо или косвенно служат этому причиной.
– А Маргарита… – Я не могла не спросить, я должна была. Эта тема царапала не только отца, она добавила тонну боли в мою жизнь. – Простой фармацевт…
– Не простой. Она была химиком. Но о ней я тебе расскажу позже, хорошо? Когда мы разберемся с насущными проблемами.
«И я знал, что ты о ней спросишь».
Конечно, знал. Очень странно находиться рядом с тем, кто видит будущее. Волнительно и немножко стремно, как будто ты душевно голый.
– Так в том доме, где была вечеринка, ты не изъял парня, а после выпил и случайно лёг ко мне в постель?
Форс смотрел на меня долго. И продирало мурашками от его взгляда, такого глубоко, что проходил мне через затылок.
– Я не пил, – послышался спокойный ответ, – и лёг к тебе не случайно. Я почувствовал в тебе «свою».
– Знал, что меня встретишь?
– Нет, не знал.
Мне показалось, ему до сих пор нравилось то незнание и то чувство, которое он испытал, уловив «свою».
– А «своя» – это как?
– Это когда сходятся все параметры физических и химических соединений, излучений и волн. Когда они резонируют.
– А не так умно?
– Это когда ты вдыхаешь запах женщины, ее энергию и понимаешь, что она твоя. Совсем. – Что-то плавилось во мне от его слов. Собственно, оно всегда плавилось и без них, но это объяснение послало по телу очень теплую, почти горячую волну – ощущение растекшегося шоколада. – Поэтому, нет, Ви, комнату я не перепутал.
«И отпускать тебя не был намерен уже тогда».
И сегодня не отпустил.
Он все видел наперед.
– Ты предвидел, что сегодня я вернусь в твою машину?
– Я хотел этого.
– Знал?
Он подошел близко, опустился на корточки – понимал, что новая информация пока вызывает во мне противоречия, внутренний раздрай. Конечно, пройдет время, уляжется и он, но пока…
– Я тебя ждал.
Что-то человеческое проявилось в нем при этих словах, настоящее и живое. Ощутилось вдруг опять, что Крейден способен чувствовать боль и способен чувствовать ее хорошо.
Он сидел рядом, и было ясно, что мы все переживем. Что мы – одна команда, и неважно, как долго будет утрясаться любая новая информация. Я смогу ее принять, потому что мне нужен этот человек, потому что я его люблю.
– Значит, ты видел наше расставание наперед, – прошептала я, – и, если так, был к нему готов?
– Готов? – Глухая боль, заворочавшаяся в его груди, отразилась во мне, как своя.
– Ну, как в фильме. Если посмотрел заранее, уже знаешь сценарий, уже не так бурно реагируешь. Легче…
– Не в случае с будущим. Тебе больно, когда ты видишь события наперед, тебе больно, когда ты их проживаешь наяву. Они суммируются, эмоции тоже.
«Сколько раз он пережил наше расставание до того, как оно случилось на самом деле?»
Он до сих пор меня практически не касался, если не считать стояния близко у машины, когда делал звонок. Он держал дистанцию – неосознанно или же намеренно. Скорее, второе. Позволял мне глубоко прочувствовать «мы вместе» или «мы отдельно», сравнить, определиться. Вот только я уже определилась – плевать на общество и чужое мнение, и эта дистанция сквозь понимание того, что он любит и никогда не оставит, скребла нутро кончиками ножниц. Добавляла чувствительной боли к наслаждению «он рядом», усиливала странный контраст.
Тишина. И тугой от жаркого соприкосновения наших пространств воздух.
Но никто из нас не подавался вперед, чтобы случился поцелуй, потому что этот поцелуй снова будет «первым». Он будет другим, очень знаковым.
– А твой отец, – вдруг спросила я невпопад, – он за нас? Он знает обо мне?
– Знает, да, – Крейден усмехнулся, легко поднялся, прошел по мягкому ковру туда, где располагалась открытая кухня, налил в стакан воды. – И нет, он не за нас.
Муторно это слышать.
Похоже, это наша участь – быть против всего мира. Однако, Форс не сказал «против нас». Возможно, это хотя бы надежда, что когда-нибудь ситуация изменится. С обоими нашими родителями. И нет, я никогда никому не смогу сказать – я живу с Девентором. Сплю с ним. Готовлю ему завтраки… А я собиралась готовить, собиралась жить с мужчиной. Который видит будущее.
И произнесла тихо и совершенно честно:
– Муж Девентор – это пиз№ец.
Он всегда будет обо всем знать.
– Муж Девентор, – Крейден не обиделся, невесомо поцеловал меня в макушку, протянул стакан с водой, – это прекрасно. Ты еще оценишь.
– Думаешь?
– Знаю.
Мне хотелось нервно рассмеяться.
– Просто признайся себе, тебе уже нравится этот факт – знание о том, что я тот, кто я есть. Со временем шелуха слетит, и этот луч, который пока едва способен пробиться через облака, станет солнцем.
Воду, глотнув, я отставила на стол, испытала огромное облегчение, когда Крей снова опустился передо мной на корточки. Он нужен был мне, нужен был очень близко, нужен снова совсем.
– Не наказывай меня, – попросила я тихо, – убери эту Девенторскую часть, которая держит меня на расстоянии.
– Моя человеческая часть нравится тебе больше?
Я обожала даже намеки на его полуулыбку.
– Мне нравишься ты. – А части – они все его. Он из них состоит. – Просто я очень остро это чувствую. Я знаю, что обидела тебя…
– Пнула по яйцам. – Он сказал это не тяжело, он теперь шутил. – И я тоже умею злиться, переживать, обижаться, как человек.
Я лишь знала, что не могу без него. Смогу, если так распорядится судьба, но я не хочу без него. Нет, не так – я хочу с ним. Все с ним, против всех с ним. Я готова позволять ему видеть меня насквозь, готова принимать и любить наши различия.
Я же была близка к тому, чтобы попросить его о поцелуе, мое терпение истончилось до нитки, хотелось скулить. Все-таки Девентор – это Господин в душе, такому легко кого угодно поставить на колени. И потому Форс когда-то легко поиграл со мной «в рабыню».
– Пусть я тогда не ответила… Но ты ведь знаешь будущее.
«Знаешь, что мы в нем вместе».
– Я знаю его тогда, когда оно определено.
– А оно не определено? Думаешь, я не определилась?
– Сама как думаешь? – Он играл со мной. Он дразнил меня.
– Я…
Хотелось возмутиться, задохнуться от притворной ярости, но Крейден вдруг приблизился, сократил между нами дистанцию совсем, почти коснулся моих губ своими, и остатки возмущения снесло. Он был слишком близко, и он себя не давал. А я изнывала рядом с ним совсем как в первую ночь, желала, чтобы он еще раз уложил меня под себя.
– Пока не скажешь мне «да», будем спать отдельно.
– Не-е-ет!
– У-у-у, – он улыбнулся, притворно втянул воздух, как будто ему наступили на ногу, – любишь ты этот ответ…
– Да нет!
– Определись.
– Да!
– Хочешь со мной спать?
– Да!
И он навалился, распластал меня по кушетке – вспомнилось тут же, как хорошо быть «под ним». Не надо логики, не надо мыслей, я всему научилась, я все поняла, я насквозь прочувствовала, кто здесь мой мужчина, я больше не хочу иначе.
И поцелуй, который случился, был неторопливым, действительно знаковым. Форс не желал «брать», он желал заново чувствовать, изучать, исследовать, он позволял по-новому прочувствовать себя. А после просто лежал сверху, застыв, касался носом моей щеки. Я же жадно, полноценно, до счастливых слез души ощущала «нас». И нет, не случилось никакого секса, но случился удивительный момент нашего проникновения друг в друга на уровне чувств.
– Ты устала, – шепнул Крейден.
Прозвучало не обидно. Меня бы хватило на целую ночь страсти, яви Форс наружу мужскую ауру, но этого намеренно не сделал, слишком хорошо меня чувствовал. И я действительно устала, врать не имело смысла. Меня измотали прошедшие сутки, как голодный год измотал бы бездомного скитальца.
– Сейчас мы пойдем в спальню, и я положу тебя спать.
– А ты…
Я хотела сказать, что, если он будет спать в другом месте, я приду к нему, я отыщу его везде – на крыше, чердаке, в бойлерной. Если он сядет работать в кабинете, спать я буду в соседнем кресле.
– Я буду спать с тобой рядом. Дурочка.
Прозвучало невыразимо тепло. И стало, наконец, спокойно. Мой сон впервые за последнее время будет мирным, потому что рядом тот, кто защитит, кто все решит, кто со всем справится и все исправит.
– Я… – хотелось что-то сказать, что-то очень важное. Может быть, «Я тебя люблю», может, то самое пресловутое «Я хочу быть твоей женой. Я уже твоя жена»…
Крей коснулся моих губ своими, нежно затыкая. После прошептал:
– Молчи. Я все знаю.
И да, муж Девентор – это прекрасно. Хотя и «пипец» никто не отменял.
– Тебя отнести?
Он действительно отнес бы. С его мышцами и силой – легко.
– Я согласна идти сама, – ответила смиренно, как арестант. – Веди.