Глава 11
(Lucky Luke, Emie – Drüg)
Когда я проснулась, Крейдена рядом со мной не было. В столовую вела широкая лестница, я спускалась по ней, прислушиваясь к звукам внизу.
Он находился рядом со столом, на котором стояли две тарелки с готовой яичницей. Успел приготовить нам завтрак, но забыл о нем, потому что теперь разговаривал с невидимым собеседником, чей голос доносился из странного устройства-коробки с динамиком.
– Что со следами убийцы?
– Частоты обнаружены. Ищем объект.
О завтраке и даже о Форсе я забыла тогда, когда уперлась взглядом в экран телевизора – шли утренние новости. И в этих новостях с немо открывающим рот диктором (звук был убран) были мы с Форстоном. Наши фото. Те самые, копии которых я забрала из сумочки Алии – вот где ледяной душ с утра! Убийца-таки слил компромат репортерам, видимо, почувствовал, что зад жжет преследование, попытался подстраховаться. И хорошо, что телевизионщики запиксилизировали наши лица, замазали их квадратиками, но я-то знала, что это мы. И одежда была отлично видна.
Черт! Если к обеду разочарованные недостаточно высокими рейтингами журналисты рассекретят наши лица, начнется настоящее преследование. Скорее всего, уже началось – все из-за кофты с нашивкой «Beya Dortsmun» на рукаве, так неудачно попавшей в кадр. Нашивку эту я любила, даже гордилась ей ввиду уникальности – когда-то давно отец привез мне ее из далекого региона, куда из-за дороговизны не каждый имел возможность добраться.
И кофту эту, конечно, видели многие мои знакомые. Конечно, Итан, возможно, Алия, возможно, покупатели магазина – в общем, кто угодно…
– «Акулы» обезглавлены, – вещал тем временем динамик безразличным голосом, – убраны из поля зрения: Энтони Грат, Том Разовски, Хасс Вудворт, Лейла Кринч…
Мелькнула холодная мысль: «Тот мужик с тяжелой челюстью, прессовавший меня в переулке, случайно, не один из перечисленных?» Вот как это работает: сегодня ты глава организованного сопротивления, завтра кто-то «капнул» на тебя Девентору, а после ты лишь имя в черном динамике, стоящем возле чашки чая. Быстро. Жестко.
– Я присоединюсь через сорок минут, – отозвался Крейден. Нажал на кнопку, коробочка перестала вещать.
Ко мне он повернулся с тяжелым взглядом, кивнул на телевизор.
– Ситуация усугубилась. Стала небезопасной.
Об этом я успела догадаться.
– Действовать надо быстро. Завтракай. После я отвезу тебя к отцу.
– Он на работе…
– Он дома. И ты нужна ему.
О завтраке речи идти не могло – кусок в горло не лез.
Впервые на моей памяти Форстон вывел из гаража мотоцикл – обтекаемый, тяжелый и маневренный. Почему мотоцикл? Может, так быстрее? На Крейдене черная кожаная куртка, темная водолазка под горло, плотные джинсы. Будь у меня шанс, я бы, прежде чем оседлать стального коня, полчаса фетишила на «наездника», но времени было в обрез.
– Возьми вот это. – Крейден смотрел на меня странно, как змея, как питон. Взгляд зеркальный и холодный, но холод внутри серых глаз не для меня, для кого-то еще. Он протянул мне необычный на вид пистолет. – Пускай в дело в случае опасности. Он не убьет, отключит на сутки. Зарядов восемь, предохранитель – этот рычаг.
День серый, мрачный; внутри страх. Уже не такой сильный, когда эта война была «только моей», но все же неприятный.
– Используй против кого?
– Все поймешь. Отцу передай, чтобы поставил вокруг дома отряд Миротворцев.
– Он…
– Убеди.
– Хорошо, – кивнула я, ощущая непривычную тяжесть пистолета. Куда его, за пояс? В карман?
– А теперь хватайся.
Он постучал себя по талии, надел зеркальный шлем, мне протянул второй.
Почему не машина, стало ясно на мосту, где утрамбовалась пробка. Никогда прежде я не путешествовала с утра в эту часть города или из нее, не видела вереницы стоящих друг за другом автомобилей, автобусов, грузовиков, не слышала недовольного гула клаксонов. Кто-то ругался матом и размахивал руками, кто-то отрешенно сидел в кабине, уткнувшись взглядом в телефон, кто-то курил рядом с распахнутой водительской дверцей.
Форстон тёк.
Я не знаю, как это объяснить, но он знал, где эти самые дверцы могут преградить нам путь и заранее менял полосу. Двигался быстро, несмотря на тесноту, вилял плавно, иногда проносился так тесно от машин, что я испуганно жала колени к крупу.
И да, он выиграл время.
Высадил меня за проулок от дома, пояснил:
– Будь на телефоне. Из особняка не выходи, отцу не позволяй. Я приеду, как только решу дела.
– Приедешь ко мне?
«К нам с отцом?»
– Да. Предварительно сообщу.
И он, совершенно спокойный, будто жил в военных действиях, будто привык к ним, приласкал мое бедро в районе зада ладонью. Втянул воздух – жаль, мол, что утром занимаемся «не тем». И мне вдруг стало понятно, что военные дроны для него – плевое дело. Он живет в ситуациях, когда эти самые невидимые военные дроны спереди, сбоку, сзади. Он сумел в этом расслабиться.
*
Они вчетвером стояли у нашей входной двери – незнакомые мне девки и парни (очередные повстанцы), – и отец ругался: – Я не позволю войти вам в дом!
– Мы только посмотрим, – гнусавый неприятный голос.
– Вилора отсутствует. Вот когда она придет, сама разберется, желанные вы гости или нет.
«Он смотрел новости? Он их не смотрел? И почему не ушел на работу?»
Война так война. Волосы на моем загривке встали дыбом, стало ясно, зачем нужен пистолет.
– В чем дело? – бросила я неприязненно, и сразу четыре тела и головы развернулись в мою сторону.
Эмблемы «Скатов». Кто придет следом – «Киты», «Орланы», «Бэшники»?
– О, явилась. – Великовозрастный парень с прыщавым лицом прищурился. – Пусти-ка нас, проверим твой гардероб.
– С чего бы?
– Нет ли в нем кофточки, которую показывали в утренних новостях. Может, есть? Твоя ведь? Или ты успела от нее избавиться?
– Валите отсюда.
– Да не успела бы она, – ввинтился другой. – Ночью была, наверное, с этим…
– Мы на минуту, – девчонка лет семнадцати с густо накрашенными ресницами моргнула почти невинно.
– Плохо слышали?
– Мы все равно войдем, – озлобился прыщавый.
«За меня, вероятно, обещали награду».
– Нет.
Что-то хотел сказать отец, но я вытащила из-за пояса ствол. И батя побледнел.
– Считаю до трех…
Я умею пугаться, как любая девчонка. Но за моей спиной, пусть сейчас и невидимый, стоял наездник с мотоцикла. И его холодный взгляд, который мне удалось передать.
– Один.
– Она блефует…
– Два.
– Че, опупела, что ли?
Они не знали, шучу я или всерьез. Наверное, я сама не знала тоже; девчонки попятились первыми. Шли бы домой, учили уроки.
– Три.
Я бы не выстрелила, если бы прыщавый ублюдок не выкинул вперед руку, силясь не то ударить, не то схватить. А так, без раздумий, сразу на спусковой крючок – хорошо предохранитель сняла заранее.
Никто не ожидал странного заряда, электрического. Не такого – дугой, – как у шокера, но отделившегося от дула, впившегося в несговорчивого «ската», как шаровая молния. Прыщавого затрясло, как на смертном стуле. Тело повалилось на траву; остальные попятились.
Дуло нацелилось на следующего.
– Есть еще желающие?
Они семенили к забору, стараясь не бежать, чтобы не позорно, чтобы не как школьники.
– Что мы с ним…
– Заходи в дом, закрывай дверь.
Прыщавый пусть прохлаждается, на земле не так холодно. Собственно, если подхватит пневмонию – не мое дело.
Отец, прежде чем замуровать наш вход, какое-то время смотрел на обездвиженного гостя.
Он был растерян, он был слаб, кажется, он даже с утра похмелялся. Возможно, не спал всю ночь и потому не отправился на работу – не мог допустить, чтобы служащие лицезрели его в таком виде. Если батя и не забыл о собственных словах «домой не возвращайся», то напоминать мне о них не стал.
– Почему они… что им было нужно?
Рубашка мятая, брюки тоже. Спал он, что ли, в одежде?
– Ты не смотрел утренние новости?
– Пропустил.
– В них появились фото, которыми Алия шантажировала меня. Лица замазаны – пока, – но одежду видно. «Гости» пытались вычислить меня по кофте.
Теперь я разговаривала, как Крейден утром со мной, – четко и лаконично.
– Кэвендиш звонил, – изрек батя невпопад, опустился на край дивана, – сказал, что акции моей компании падают в цене… Вот… почему.
Кто о чем – он об акциях.
Ситуация выбила ему почву из-под ног. Оказывается, даже сильные умеют быть растерянными.
– Нам нужен отряд миротворцев вокруг дома.
– В смысле?
Его лицо такое же мятое, как рубашка.
– В прямом. Позвони, закажи, поставь…
– Ты знаешь, сколько стоит их час?
Хорошая новость – Миротворцев можно было нанять. Собственно, этим они и зарабатывали. Плохая – стоили они дорого.
– У тебя ведь есть деньги?
– Я… не буду! Не буду оккупироваться в собственном доме, как поджавшая хвост собака…
– Придут еще «гости», увидишь.
– Как придут, так и уйдут.
Пока он не понимал ситуации, не «всасывал».
При подъеме на лестницу меня догнал вопрос:
– А у тебя… есть такая кофта?
Отвечать не хотелось. Но я ответила:
– Конечно. И ее лучше сжечь. Не знаешь где?
Вопрос его озадачил.
В одиннадцать явились «Бэшники» – здоровые мужики. Вдвоем.
Ствол заставил их остановиться, задуматься – диалога между нами не состоялось вовсе. Ушли они с очень нехорошими выражениями на лицах, и стало ясно – они вернутся.
В двенадцать толпой из восьми человек явились «Орланы» – отец орал из окна, чтобы они убирались. У него начинался стресс. Пришлось выстрелить в двоих, прежде чем убрались остальные.
Тел на газоне прибавилось.
Около часа дня через забор прилетела первая бутылка с зажигательной смесью, и я вспомнила о том, что деньги есть у меня.
Миротворцы – мужики с равнодушными лицами – окружили наш дом по периметру около двух. Всех, кто пытался подойти, а таких становилось все больше, они гнали прочь приклеившимися к телам прицелами. Чем хороши независимые платные силы, так это отличным вооружением. И пули в их стволах, в отличие от зарядов в моем странном пистолете, были настоящими.
К четырем отец не удержался, выпил еще, стал орать из окна:
– Ты строил этот дом? Ты его покупал, щенок?!
От бутылок на газоне горела трава; ветер тянул к кустам едкий черный дым.
Взревел мотор автомобиля, из которого выстрелили горючим «коктейлем». Хотели добросить через кордон до особняка – не добросили.
Вот же суки!
В пятом часу, когда вокруг нашего дома собралась изрядная толпа – черт, как невыгодно может повлиять одна-единственная деталь в виде уникальной нашивки на ход событий, – отец закрылся в моем кабинете. Минут десять он с кем-то яростно ругался по телефону; я гадала, появятся ли в пятичасовых новостях наши с Крейденом открытые лица.
Если так, Миротворцы не помогут.
Их снесут.
*
Я не осознавала, насколько сильно натянуты мои собственные нервы, пока не пришло сообщение от Крейдена: «Еду. Буду через двадцать минут».
Только тогда я ощутила величину узла, скрутившегося в моих кишках, только тогда убрала за пояс пистолет, который мрачно рассматривала последние полчаса, гадая, кто и для каких целей мог его изобрести.
Пьяный отец пытался завести со мной наполовину враждебный, наполовину скулящий диалог, который я не поддержала. Чертыхаясь, батя удалился наверх; звякнула о край стакана очередная бутылка.
Что-то кричали с улицы; кто-то толкался за цепью из ребят в серых шинелях – не хотелось туда даже выглядывать. «Спящие» на нашем газоне в себя не приходили; теснили одна другую машины телевизионщиков.
«Дурдом…»
Звонок в дверь заставил меня подскочить. Крейден!
Не знаю, как он прошел сквозь заслон, не выдавая в себе Девентора. Очевидно, если человек в чем-то хорош, он хорош во всем.
На шею я ему бросилась с порога, выдохнула всю накопившуюся тревогу.
– Убийцу я нашел, – пояснил он без приветствий, – разговорил. Его признание появится в шестичасовых новостях, отведет от тебя все подозрения.
– Ты нашел… настоящего убийцу?
«Не подставного?»
– Конечно. Репортаж, открывающий лица на фото – чужие лица, смоделированные, – выйдет не раньше девяти. И…
Он хотел сказать что-то еще, но спустился отец. Ему хватило пары секунд, чтобы догадаться о том, кто перед ним.
– Ты, – начал он задыхаться, как от приступа астмы, – привела… его… в наш дом! Убирайтесь!
Заорал он так громко, что перестал походить на самого себя. Лицо искажено, из накренившегося стакана на ковер полился коньяк.
– Убирайтесь! Убирайтесь из моего дома…
«Прочь» добавить не успел, вдруг побледнел, схватился за грудь, принялся оседать.
– Отец! – В моей голове взвыл сигнал скорой помощи. – Его нужно в больницу, вдруг это…
– Это не инфаркт, – пояснил Крейден сухо, – это просто шок и обморок. Вечером он оклемается и будет чувствовать себя нормально.
И будто столкновение с поездом не состоялось – отступил прочь страшный сценарий с кадрами о больничной койке, капельницах, пикающих пульсометрах. Только мое собственное сердцебиение напоминало барабанный бой.
– Ты… уверен?
– Конечно. Сейчас мы его увезем туда, где ему будет спокойней. С нами вместе.
– Как… мы его вытащим? Как пронесем сквозь заслон, сквозь репортеров?
– Нам помогут.
И до того, как в наш дом вошли еще двое мужчин, подхватившие обмякшего отца – помощники Крейдена, – я успела подумать, что муж Девентор – это все-таки прекрасно.
*
Я всегда хотела побывать здесь еще раз – в лесном домике Форса.
Сбылось.
Та же чаща вокруг, тот же напоенный ароматами воздух; серый день клонился на убыль. Крыльцо давно не подметали – палочки, ветки, листья. И два пустующих кресла; мы стояли на деревянных ступенях. Люди, сопровождавшие нас, те самые, которые занесли и уложили отца в спальню, уехали. И снова тишина, когда кренятся от ветра стволы, изредка стукнет дятел, то тише, то громче шумят кроны. И тогда, и теперь я думала о том, что могу находиться здесь бесконечно – в окружении леса спокойно делалось душе.
На Крейдене все та же куртка – утренняя, отличного качества кожа, – джинсы и водолазка под горло. Только мотоцикл в какой-то момент сменился привычной машиной.
Из дома ни звука; отец «отдыхал».
– Он… не всегда такой, – зачем-то пояснила я, оправдываясь, – пьет нечасто.
«Орет и того реже».
– Я понимаю. Стресс.
Да уж. Для нас обоих, сидевших в особняке, словно в окопе с самого утра, стресс. Дня тяжелее, чем этот, я за всю свою жизнь не помнила.
– Обними меня, – мягко попросил Крейден так, когда между строк звучит «сделай это».
Я шагнула к нему, и меня укрыли надежные сильные руки. Нежно и крепко. И снова вдруг почувствовалось то же, что и когда-то – напряжение уходило из меня, вытекало, словно через пробоину. Уходило в землю, в лес, растворялось в воздухе – не сразу, постепенно. Его вытесняло тепло, чужая уверенность «все хорошо», звучащие в воздухе тихие слова «я тут».
Я бы раскрошилась сегодня без него, я бы сломалась. Теперь отсыхала в объятьях, напитывалось внутри влагой то, что иссохлось, распрямлялось то, что искорежилось.
«Тут. В каждый момент. В любой день».
Не знаю, было ли то стабильное уверенное ядро Девенторским или человеческим, но его сила распространялась и на меня.
– Легче? – прошептал Форс после долгого неподвижного стояния.
И кивок вместо ответа. Размеренный стук его сердца, пульс в жилке на шее, мужские руки с выпуклыми венами, мягко-жесткий, всегда внимательный, всегда глубокий взгляд – что еще нужно женщине? Комбинация счастья.
Но трепыхалась внутри тревога из-за отца.
– Когда он проснется… будет вести себя неадекватно, может, грубо – ты извини. Он вас… не очень любит… из-за Маргариты.
– Догадываюсь. Я с ним поговорю.
– Едва ли у тебя выйдет…
– Выйдет.
– Он будет рваться отсюда. Ругаться, скорее всего.
– Не волнуйся.
И снова то самое ядро, всегда излучающее спокойствие. Хорошо бы мне раз и навсегда пропитаться его изгоняющими страх волнами.
Ладно, действительно. Проблемы стоит решать по мере их поступления, и Крейден в этом мастер. Стало вдруг смешно от мысли, которая мелькнула в голове.
– Что? – сверкнул любопытством взгляд напротив.
– Теперь вот не знаю, что ты делаешь лучше – трахаешься, водишь или решаешь проблемы?
– Которые создаю сам?
Он шутил. Очень мягко. Знал, что мой порыв кого-нибудь обвинить в случившейся в жизни буре прошел. Он просто любил, просто нашел меня – свою девчонку, – просто не желал от нее отказаться.
– Ты их не создавал.
– Пусть я просто буду для тебя лучшим. В чем – неважно.
– Ты уже.
«А больше мне ничего не нужно». Ох уж эта улыбка – ласковая, с ноткой приправы из сладкой печали. Никогда и никуда из Крейдена не уйдет человеческая составляющая, придающая ему легкость, шарм и очарование, и еще жизнь, умение любить, грустить, ветром разжигающая пламя у него в груди.
– Все еще раскладываешь меня на Девентора и человека?
Его серые глаза смеялись.
– Прекращай уже все видеть! – Я хлопнула его ладошкой по коже куртки. И вспомнилось вдруг, что скоро новости. Нехотя пришлось сползти на волну серьезности. – Расскажи мне лучше, кто убийца?
(Tribal Blood – Madness)
Он достал из пачки не одну, а сразу две сигареты – себе и мне. Колыхнулись внутри смыслы слов «дружба», «команда», «тяжелый день». На ступенях мы теперь не стояли, сидели. Взялась откуда-то из кармана отпечатанная на принтере фотография – портрет девушки.
Щелкнула зажигалка; поплыл в лесную чащу дым.
– Узнаешь ее?
И ведь, черт возьми, я ее узнала – девчонку с бордовыми волосами и пирсингом в губе.
– Д…да. Она была в переулке, когда меня прессовали. «Акула».
– Точно. Виолетта Эйвич.
– А при чем здесь она?
Сказать, что я удивилась – ничего не сказать. Но вспомнилось, как она яростнее всего уверяла остальных в моей «виновности».
– При том. – Крейден снова курил красиво, прищурившись. Фотография исчезла, сунутая в нагрудный карман куртки. – Два месяца назад Алия присоединилась к «Акулам», где они и познакомились. Сразу сошлись характерами, подружились, начали вместе гулять вечерами по барам. А пару дней назад Виолетта, видимо по пьяни, сболтнула лишнего, призналась в том, что дружит со «Скатом». Имеет с ним романтическую и физическую связь.
– И… что?
В чем я была не сильна, так это во внутренних отношениях группировок. В их «можно», и их же «нельзя».
Форс усмехнулся.
– У них связь с повстанцами других группировок считается серьезным проступком, изменой. За нее жестко карают. Публично избивают, чтобы другие не брали пример. Алия в том же баре неудачно пошутила о том, что сдаст Виолу, и за это получит «гонорар» – доступ к закрытой базе данных. Собственно, ей бы его, я думаю, предоставили, так как сдачу изменников поощряют.
Некая неприятная картина начала вырисовываться в моем воображении, как проявляются контуры на фотографии, лежащей в проявителе.
– «Подружка» восприняла шутку серьезно?
– Именно. И быть публично униженной ей отчаянно не хотелось, как не хотелось и того, чтобы возлюбленного изгнали «свои» – там жесткие законы действуют с обеих сторон.
– Бред какой-то. Лучше бы взаимодействовали, это обеим сторонам было бы выгоднее.
– Не скажи. – Форс взглянул на меня с усмешкой, оставив за кадром пояснение «разные главы группировок, разные денежные потоки, авторитет и прочее». – В общем, своему парню Виола призналась в промашке, и они вдвоем довольно быстро пришли к решению о том, что Алию нужно убрать. Тем более, так удачно попалась ты, которую Алия шантажировала, и о чем тоже не забыла поведать Виоле.
«Просто змеиный клубок».
– Энди Финч, – продолжил Крейден, – любовник Виолы, быстро сообразил, что обстоятельства будут указывать на тебя, как стрелка компаса, если слить репортерам фото… Дальше пояснять?
Дальше, в общем, было не нужно – все прояснилось. Оставалось лишь кивнуть с пониманием: – Он придушил Алию, забрал исходники… Остальное я знаю.
– Да. И ты очень удачно зашла «на огонек» к Алие вечером – на это и был их расчет. Тебя видели люди, камеры.
– Вот же… – У меня слов не нашлось. – А если бы телевизионщики сразу рассекретили наши лица?
Если бы не их чертова «интрига», плавное повышение рейтингов канала…
– Тогда у нас сегодня был бы совершенно другой план. – Мне показалось, что состояние спокойствия сидящий рядом человек бы не растерял. – Мы в любом случае нашли бы выход из положения. Финч, однако, считал, что все сделал правильно, и потому, передвигаясь свободно по городу, попался быстро.
Какое-то время я молчала. Истлела в пальцах сигарета, обуглилась до самого фильтра.
– Сложно было его разговорить?
Не то чтобы меня интересовали подробности…
– Нет, – легко ответил Крей. Ответил так, будто поймал сачком зазевавшуюся на цветке бабочку, а не вышиб из кого-то нужные слова.
И более ничего пояснять не стал.
Не все истории одинаково приятные. Но хорошо, когда неприятные заканчиваются хорошо.
Вокруг продолжали трещать стволы; постепенно темнело. Когда по небу бродят хмурые тучи, лес погружается в сумрак быстро. Падала температура, хотелось в тепло. И вспомнилось, что с самого утра я ничего не ела. Возможно, Крейден тоже, возможно, и отец.
– У тебя есть продукты? – спросила я того, кем любовалась всякий раз – и тогда, когда наши взгляды встречались, и тогда, когда он смотрел в сторону.
– Что-то найдется, я думаю. Только ассистировать мне тебе некогда, нужно сделать пару звонков.
– Я сама. – Не хватало еще сваливать на него помощь в приготовлении ужина. И, смутившись, спросила Крейдена, как оракула. – Ты не знаешь, когда проснется отец?
Серые глаза, прищур и веселые огоньки – «начинаешь принимать во мне Девенторскую часть?» Знал бы он, насколько я уже давно приняла его целиком.
Моего ответа ждать не стал. Наклонился, одарил нежным, едва ощутимым поцелуем, и пояснил: – Через час.
У Форса, прервав очередной момент нашей глубокой тишины, завибрировал телефон. Я поднялась и отправилась на кухню изучать ассортимент продуктов.
*
(NF – You're Special)
Отец проснулся ровно через шестьдесят две минуты.
Нет, я не «проверяла» способности Форса, время засекла, скорее, из любопытства. К тому времени, когда батя зашевелился на постели, я стояла в дверях спальни, смотрела на него. Уже прошли новости с признанием Финча, не вызвавшем во мне ничего, кроме омерзения, уже был приготовлен и съеден нами с Крейденом ужин – макароны с томатным фаршем. Порция отца ждала в сковороде под крышкой – в том, что он будет ее есть, я сомневалась.
– Где… я?
Его движения скованные, неуверенные, однако внешние намеки на боль в груди отсутствовали. Я верила прогнозам Крея, но облегчение все-таки испытала.
– В безопасном месте.
– Что… за место?
Беглый взгляд по незнакомой комнате – ковру, стенам, картине, покрывалу.
– Это…
Я не успела ответить. Я за моей спиной встал Форс, и выражение на лице отца моментально изменилось – поджалась челюсть, в глаза вернулась буйволиная ярость. Красная, с такой не совладать. Я бы не пыталась.
– Нам нужно поговорить, – мягко сообщил мне Крейден.
– Я не собираюсь с вами разговаривать! – прорычали с кровати. – Я уезжаю домой. Сейчас же!
– Иди погуляй, – шепнули мне на ухо и аккуратно подтолкнули прочь.
Шурша травой и похрустывая кроссовками по сухим веткам, я от всей души надеялась, что они не подерутся. Только не это. Сама я никогда не лезла к отцу под руку, если эта рука становилась тяжелой – нет, на меня она никогда не поднималась, но возможность диалога в подобный момент отсутствовала. Не знаю, на что делал ставку Форстон, пребывая в уверенности, что разговор состоится – наверное, на свою способность видеть будущее, не иначе.
Гулять по темному лесу сложно, далеко не уйдешь. Чтобы не углубляться в чащу, я обошла домик по периметру, какое-то время пробыла на «парковке» – полянке, где стоял автомобиль, – рассматривала блики фонаря на гладкой поверхности крыши, дышала. На подъездной дорожке тихо; в доме вроде бы тоже – криков не доносилось, и это, если не радовало, позволяло выдохнуть. В лощине слева стелился туман; выпала роса. Свежо, спокойно – лес умел не вовлекаться в мирское, и это передавалось людям.
Мне удалось уговорить себя прогуляться вдоль тропинки, но уже несколько минут спустя я возвращалась назад. Похолодало. И еще снедало беспокойное любопытство.
Окно на кухне осталось приоткрытым, и этого проема вполне хватило, чтобы различить голос Крейдена, который я теперь, притаившись, слушала снаружи. Голос спокойный, в меру прохладный.
– …мы делим с людьми этот мир уже не первое столетие, и договор, подписанный между нашими главами и кругом Рицтон, продлевается каждые пятьдесят лет.
Отец молчал. Слушал. Не знаю, с каким выражением он сидел на кухне, взобраться на подножку, чтобы подсмотреть, я не рискнула.
«Круг Рицтон…» – в памяти при этих словах проклюнулось немногое. Кое-кто поговаривал, что наше правительство лишь пешки, дым в виде фигур, и что на самом деле людьми правит десятка богачей, чьи имена и фамилии неизвестны. Неужели, правда?
– Откуда вы взялись вообще? – недоброжелательно рыкнул отец.
– Эти детали сейчас не имеют значения. Скажу лишь, что мы обитаем на материке Рейна…
Кто-то недовольно сдвинул не то тарелку, не то стакан по столу – раздался дребезг. Все-таки сдерживать отца в ярости – сложная задача. Крейден, нужно отдать ему должное, справлялся.
– Все знают, что до материка Рейна не добраться. Течения!
– До него можно добраться. Поверьте мне. Девенторы и люди «сотрудничают» между собой долгое время и, согласно договору, мы следим за тем, чтобы у вас не происходили любого рода катаклизмы, вы взамен обеспечиваете нам доступ добывать полезные ископаемые на вашей территории.
– Следите?
– Да. Следим, обладая даром предвидения. Говоря вашим языком, мы видим будущее.
Долгое время на кухне царила тишина. Не знаю, верил ли словам Форса отец, но он силился держать себя в руках. По крайней мере, не изливал на хозяина дома откровенную ненависть, которую к нему испытывал.
– Грехи… – послышалось то же слово, которое я произнесла когда-то.
– Нам не важны ваши грехи.
– Но вы их видите?
– Видим. Если грехами можно называть совокупность принятых индивидом негативных решений и анализ того, во что они впоследствии могут вылиться. Но это нас интересует мало. Изымаются только те люди, поступки которых прямо или косвенно поведут ваше общество по пути разрушения…
Он ходил по грани, Форстон. Ходил по ней виртуозно, и я заранее знала, куда вскоре повернет эта тема – на Маргариту. И тогда эмоции бати хлестанут через край.
– И много вы предотвратили? – тон едкий, желчный.
– Много.
«Террористические атаки, войны, разрушения с многочисленными жертвами…» – мне помнился разговор в спальне Крейдена днем ранее.
– Но она-то чем была виновата?!
Он все-таки не удержался, взревел, как раненый медведь.
И, стыдно признаться, я его понимала.
В дом я вошла без приглашения, на кухню проходить не стала – все боялась, что собеседники перейдут-таки грань, и потому оккупировала банкетку в коридоре, готовая сорваться с нее в любой момент. Чем бы я помогла, неизвестно, но находиться поодаль было выше моих сил.
– …простой фармацевт!
– Не простой. – Наверное, дело было в тоне Крейдена – том самом спокойном, питоньем, не позволяющим вспыхнуть. – Маргарита была химиком. Очень хорошим химиком, писала докторскую диссертацию. Вам это известно.
– Что плохого в докторских диссертациях?
– В них самих ничего. Но она имела доступ к одной из лабораторий, где тестировала материал. Именно там она увидела документы, не предназначенные для ее глаз – ее по ошибке попросили их отсканировать, приняли без халата за секретаря.
Теперь молчал отец, не перебивал. Теперь впитывала каждое слово Форса я, кажется, даже не дышала. Он продолжил: – В тех документах значилась формула одного из самых опасных вирусов, когда-либо созданных людьми – ее собирались передать по назначению. Маргарита, от природы обладая любопытством и хорошим аналитическим умом, зацепилась вниманием за незнакомую структуру, принялась ее изучать. Даже сделала копию для себя. И когда разобралась в том, что это такое, когда сообразила, какой урон человечеству это может нанести, приняла решение изъять лабораторную колбу из запрещенного к доступу простых сотрудников отсека.
– Зачем?
– Затем, чтобы уничтожить. Но все последующие события в любой из просмотренных нами веток вариативности заканчивались одним и тем же. Маргариту вычисляли до того, как она покидала закрытую зону – дальше побег, неудачно разбитая посуда, вырвавшийся на свободу материал. И я не буду описывать вам началом катастрофы какого именно масштаба это становилось. Вирус, способный без периода инкубации передаваться, внедряться и действовать, вирус со смертностью в девяносто восемь процентов… Вы можете додумать сами.
– Но она его не создавала! – ревел отец. – Изымать надо было создателя!
– Создатели существуют и существовали во все времена. Созданных ими бактериологических оружий десятки и сотни видов, но не все они оказываются «на свободе». Изымать всех подряд создателей – это все равно, что пытаться изъять из человечества ген «злобы». Мы не занимаемся глобальной перестройкой ваших умов, мы предотвращаем конкретное развитие событий. Если бы не Маргарита, вирус – да, опасный, да, тотально-разрушительный по свойствам – остался бы в колбе и хранился в ней многие годы.
Тяжелая тишина. Гробовая.
Маргарита не была виновной. Она была умной и еще любопытной. С жилкой желания спасти человечество – в итоге это погубило ее саму. Печально, неправильно. На сердце пошевелилась и еще плотнее прилегла холодная плита. Наверное, Девенторы несправедливы, им вообще чуждо это понятие – они просто равнодушно выполняют свою часть договора. Нет человека – нет катаклизма. И никто из нас не знает, из чьей семьи этот человек пропадет в следующий раз. А повстанцы, избравшие Девенторов врагами, просто бьются за свою личную власть одной группировки над другой, им ситуацию никогда и ни за что не изменить. Круг Рицтон… Горько. Хотя не будь договора, как давно мы, разделившись на очередные коалиции и что-либо не поделив, поубивали бы друг друга?
– Она… мертва?
Он не принял то, что услышал. Отец. И никогда не примет, я знала, как не приму случившееся и я. И вопрос он задал очень тихо, потому что боялся услышать ответ.
– Мы не убиваем тех, кого изымаем. Мы изолируем их от общества и обеспечиваем им относительно… комфортные условия существования.
Шумный выдох, скрипнувшая ножка стула. И проклюнувшаяся надежда.
– Я… могу ее увидеть?
Тишина.
– Я сожалею. Но доступ к тем, кого изъяли, мы не предоставляем.
Странно на душе, тихо. Она вроде бы не мертва, но и как будто не жива. Где-то существует, но ее ни проведать, ни сказать, что мы помним, любим. Отец любит. Как-то неправильно все это, сложно.
Что ж, они, эти «изъятые люди», хотя бы физически живы. Маленькое, но облегчение.
А батя с Форстоном более говорить не желал. Ему, наверное, было сейчас очень тяжело.
– Отвезите меня домой.
– Вас отвезут. После того как пройдут в эфире девятичасовые новости, после того как толпа вокруг вашего особняка разойдется.
Я с грустью задумалась о том, что, может, нашего дома уже и нет. Может, одни горелые щепки, дым, если какие-нибудь идиоты все-таки докинули до крыльца «коктейль». Толпа всегда безумна. А правда оказывается далека от иллюзорных представлений. Она горькая, эта правда, как пилюля, которую не хочется принимать.
Батя вышел из кухни, прошел мимо меня с опущенной головой. На автомате, погруженный в свою печаль, накинул на плечи куртку, вышел постоять на крыльцо.
Я за ним не пошла, хотя хотелось. Знала, что он отгораживается в моменты горестных переживаний, не желает, чтобы кто-то видел его слабость.
Пятью минутами позже к нему присоединился Форстон, и я стала невольным свидетелем еще одного диалога.
– Передайте временно руководство вашей компанией Сэму Уолтону.
– Зачем?
Вопрос потерянный и злой – у отца боль теперь не успокоится долго. Для него Крейден и такие, как он, навсегда останутся виновными, потому что личное горе затмевает понятие далекого собственному сердцу «всеобщего счастья».
– Он разберется, как вывести филиалы из кризиса, приумножит стоимость акций, восстановит конгломерату репутацию. У него в голове хорошие экономические стратегии.
– Если я кому и передам управление, так это Генри Кэвендишу…
У меня скрипнули от ярости зубы.
– Я бы этого не советовал, – прохладный ответ Крейдена. – Кэвендиш уже давно уводит активы налево. Попросите финансовый отдел проверить отчеты за последний год, и вы обнаружите много интересного.
– Вы не можете этого знать!
– Могу. Я Девентор.
И возразить нечего. Ни мне, ни отцу. Хотя ему очень хотелось, если не возразить, то хотя бы огрызнуться.
– Я никогда никому не передаю…
– Пришла пора вам взять отпуск. Ваши физические параметры изношены, на пределе. Приведите в порядок сердце…
– С моим сердцем я разберусь сам!
– Я лишь дал совет.
На месте бати я бы к советам Форстона прислушалась, но отец очень давно разучился отдыхать. С тех пор как исчезла Маргарита, отпуск он не брал ни разу – жил на работе, ел на ней, пытался сохранить смысл жизни. Дома в одиночестве он его терял, терялся сам, впадал в черную душную апатию, боялся запить.
Более они не разговаривали.
В половине десятого к домику подъехала незнакомая машина; услужливый водитель распахнул дверь для пассажира. Отец подошел к авто, не взглянув на меня, не попрощавшись. Сел внутрь, отвернулся, стал смотреть в сторону. Наверное, раньше мне стало бы тяжело, кольнула бы очередная игла вины дочери, не оправдавшей ожиданий, но теперь настолько, насколько у меня получилось, я просто приняла его таким, каким он был. К тому же мне казалось, что он уже давно не зол – ни на меня, ни даже на Крейдена. Скорее, он по-мужски сдерживал раненые эмоции, чтобы они не пролились скупыми и нежеланными слезами по щекам.
Когда машина, качаясь на лесных ухабах, скрылась в темноте между стволами, я спросила Крейдена: – Он ведь вернется не к обугленным головешкам?
– Нет, – послышался ответ, – с вашим домом все в порядке. И почудилось мне недосказанной фраза: «Мы проследили».
*
(Dotan – Home II)
Крейден стоял, опершись руками на тумбу у окна, когда я обняла его со спины и поняла, что это своего рода фетиш. Что можно просто обнимать человека и понимать, что готов обнимать его всю жизнь, прижиматься щекой, дышать с ним в унисон. И застывать, как пылинка в солнечном свете, балдеть в невесомом полете, нежиться от чувств с полным сердцем и пустой головой.
Он чувствовал, что мне хорошо. Развернулся – провернулся в моих объятьях, – обнял в ответ, укрыл собой. И в комнате, где мы находились, застыла любовь, льющаяся из нас в мир, льющаяся из мира на нас.
– Всё, – спросила я тихо, – плохое закончилось? Теперь наступило то самое «жили долго и счастливо»?
Губы Форса – его достояние. Столь дразнящие, столь красивые в изгибе улыбки.
– Почти.
– Почти? – И мирные титры после напряженного экшн-фильма вдруг зависли на экране – кто-то нажал на пульте на паузу. – Почему «почти»?
– Шероховатости еще будут. – Ему не хотелось портить мой праздник души, но лучше правда, чем ее отсутствие. – На тебя остались обижены некоторые люди. Повстанцы, на которых ты наставляла пистолет. Они могут пытаться «отомстить» – некритично, но неприятно.
– Но ведь это они были неправы, не я?
– А им неважно, кто прав. Ты заставила их бояться, а страх у дураков перерастает в злость, заставляет их действовать.
– Может, нужно всех их…
«… убрать? Приструнить?»
Форсу нравился ход моих мыслей, потому что он усмехнулся. И да, наверное, он мог приструнить их всех, передать на свою черную коробочку-передатчик команду «обезглавить» еще пару идиотских организаций, но Девенторы – не бессмысленные мстители, я это понимала.
– Нам проще уехать, – мягко сказал он, – я давно хотел тебе это предложить.
– Уехать? Навсегда?
– Не навсегда. На месяц, два… Просто покататься, посмотреть мир. И, возможно, мы захотим осесть где-нибудь еще, не здесь. Если так не случится, вернемся – страсти к этому моменту утихнут.
Его предложение звучало той дорогой, на которую хотелось ступить – бесконечное полотно шоссе, запах салона любимой машины, еда в придорожных ресторанчиках, ночевка в отелях. Быть может, в палатке, на арендованной яхте, на вершине горы под открытым небом под звездами. Чтобы только теплый ветер, только запах травы и любимый мужчина рядом. Да, так выглядело мое счастье.
Вот только имелся в моем ботинке один виртуальный камешек, мешающий, впрочем, как настоящий.
– Я…
Сказала. И затихла.
– Что?
«Отец».
Я не произнесла это вслух, только подумала.
– Отец? – Крейден прочитал мои мысли.
– Да. Он останется… совсем один. – И поспешила оправдать свое смущение. – Я знаю, что наши с ним отношения далеки от идеальных, но все же я у него есть. И иногда, натыкаясь на меня в своем доме, он об этом вспоминает.
«А если я уеду, он потеряет себя. И весь смысл заодно». Да, люди взрослеют, отлепляются, перестают думать о других – должны, по крайней мере. Все верно. Однако мысль о том, что батя сдастся – сдастся где-то внутри по-настоящему, – не позволяла просто дать отмашку старту счастливой жизни, когда можешь уже не смотреть назад.
Глупо, наверное.
Но всерьез заставило беспокоиться меня в следующую секунду другое – взгляд Форса. Он смотрел не на меня, в сторону, и в прищуренных глазах шел процесс напряженного обдумывания. Чего-то. И это что-то было не то неприятным, не то тем, что ему не хотелось делать, «но надо», не то вовсе противозаконным.
– О чем ты думаешь?
Я даже отстранилась, силясь проникнуть за зеркальную перегородку, отделяющую меня от понимания возникшей в голове Крейдена темы.
И взгляд этот переполз на меня. Тяжелый, бетонный.
– Расскажу тебе завтра.
– Сегодня!
– Завтра. – Исчезла вдруг цементная кладка, будто растворилась, вернулось в глаза Крейдена привычное спокойствие. – У меня есть одна мысль, я обдумаю ее ночью.
– А я?…
– А ты узнаешь обо всем утром.
– А сейчас…
– А сейчас постель.
– Массаж, – согласилась я, понимая, что пояснений все равно не дождусь, – давно хотела тебе его сделать.
Как мужчины любуются красивой женской грудью, как млеют от прикосновений к ней, так и я касалась спины Форса. С таким же наслаждением гладила ее ладонями и взглядом, силилась промять литые мышцы – слишком плотные для моих рук. И жадно, чисто по-женски думала «моё», это все моё. Говорят, мужчины любят глазами, а женщины ушами. Врут. Женщины точно так же обожают в мужчинах красоту, и, если ее нет, никакие слова не помогут. А Крейден был великолепен.
Сложная татуировка мерцала под моими касаниями – поначалу не верилось, что это так. Но она подсвечивалась там, где выводил дорожку мой указательный палец.
– Что она такое? – спросила я удивленно. – Твоя татуировка…
– Энергетическая структура. Передатчик частот.
– Она… живая.
Усмешка от подушки, мол, во мне все живое. Да, конечно, но у других я подобного не встречала.
Пройтись по трапециям, вдоль позвоночника, не забыть погладить шею… Приятно, когда мужчина расслабляется под тобой, приятно чувствовать, как уходит его напряжение. Глаза Крейдена закрыты, лицо спокойно. Мои же мысли в процессе массирования бродили, где им вздумается.
– А ты тоже ходил в патрулях?
Сложно было представить его холодным, безмолвным, в плаще.
– Да. Но недолго. Для меня это скучно. Я… слишком живой.
Точно. Для меня Девенторы – те, которыми я их знала, – и Крейден слишком разнились.
– А твой отец… Он где-то здесь или на Рейне?
– На Рейне.
Хорошо, когда контроля нет близко. До сих пор во мне не проклюнулось желание знакомства с ним, и я боялась, что не проклюнется долго. Собственно, время покажет. Вещи не всегда кажутся такими, какими являются на самом деле.
– А тюрьма, – наверное, не тема для постельной беседы, но хотелось узнать больше, – она тоже на Рейне?
«Для тех, кого вы забираете».
Форс глаз не открывал.
– Их несколько. И нет, они все здесь, на закрытых территориях. Самая близкая из них в двадцать втором квадрате.
Я попыталась выудить из памяти хоть что-нибудь насчет квадратов, но, вероятно, то были Девенторские обозначения, не «наши».
– Ничего, что я спрашиваю?
– Спрашивай.
За окном давно темно; отец, наверное, дома, сидит в своем кабинете, перебирает бумаги. Или, может, закрыв глаза, просто отдыхает в кресле – он часто так делает вечерами. Ложится в полночь.
– А правда, что для заключенных созданы комфортные условия?
В ответ затянувшаяся пауза – значит, Крей подбирает слова.
– Для них… да. Относительно.
– А как это все выглядит изнутри? Их существование.
Он повернулся подо мной, лег на спину, и я оказалась сидящей на его бедрах. Возможно, ему не очень нравился этот разговор, но близость между нами настоящая, а не потому, что он когда-то пообещал «отвечать», и поэтому недовольства в его глазах я не видела. Лишь некоторое напряжение от того, что он знал – мне не очень понравится ответ.
– Представь… больницу. Чистую, стерильную, с металлическими дверями.
Представилась психушка с зарешеченными окнами. Но мою иллюзию отодвинула в сторону следующая фраза: – Окон нет вообще.
– Почему? А телевизоры? Им позволяют прогулки? Общение?
– Телевизоров нет. Общения тоже.
– Как же тогда… жить? Как в изоляторах?
В одиночку сумасшедшим можно стать быстро, когда из года в год из собеседников у тебя только ты сам.
– Они… спят наяву, если так можно выразиться. Для каждого из тех, кто находится в камерах – сложных устройствах по воспроизведению матриц, – создан свой «идеальный» мир, в котором они и живут.
– Во сне?
– Да. Они тем не менее могут передвигаться, говорить, трогать предметы и общаться. Потому что предметы, родственники и события, которые происходят, кажутся им реальными.
Я на минуту потеряла дар речи.
– Мир… иллюзий?
– То был самый гуманный вариант их содержания, предложенный нашим «верхом». Лучший, чем людей убивать или содержать, как типичных арестантов.
– Но… тогда бы у них… – я путалась в словах, – все-таки был бы… настоящий мир.
– Да. Но не очень хороший.
– А так он хороший?
– Он для них счастливый. В нем они могут жить из года в год, ходить на работу, ссориться, мириться, смеяться, развиваться, чего-то достигать. Жизнь внутри жизни.
Наверное, то, что я слышала, действительно являлось «гуманным», но оно отчего-то вызывало во мне отторжение.
– Они… верят в этот мир?
– А ты веришь в этот?
– Он… плотный. Реальный, да.
– Тот для них тоже. Возможно, чуть менее чем этот, но достаточный для «правды». – Мелькнуло в его глазах, однако, странное выражение, которое я расшифровала, как «за исключением моментов мелких сбоев, но они случаются редко».
– А… вывести человека из этого состояния можно?
– Это… непросто. К тому же для чего выводить человека, которому нет пути наружу? Для того чтобы он осознал себя навеки заточенным в четырех стенах?
– А кормят их как?
– Как обычно. Приносят еду трижды в день, которую они воспринимают «едой своего мира». Системы круглосуточно фиксируют показатели физических тел, добавляют в сценарий принудительную физическую нагрузку – некое изменение иллюзорного сюжета, – если обнаруживается слабость одной или нескольких групп мышц. Так можно… жить долго.
Существовать.
У меня отчего-то испортилось настроение. Нет, Крейден ни при чем, мне даже показалось, что то, о чем он рассказывал, вызывало подкожное отторжение у него самого. Наверное, подобная система идеально ложилась на логику Девенторов, но человеческая с ней спорила. Его тоже.
Муторно внутри.
И да, я сама обо всем этом спросила, но ответам отнюдь не порадовалась.
– Пообещай мне кое-что, – попросила глухо.
– Что?
– Что… если меня когда-нибудь решат запереть в одной из таких камер…
– Тебя не…
– Просто дослушай!
– Тебя не запрут.
– Да, дослушай, я прошу! Мне важно это сказать!
Говори – согласился его терпеливый взгляд.
– Если меня когда-нибудь решат запереть в одной из таких камер, ты меня убьешь до того, как это случится. Чтобы я не жила так… как овощ.
«В иллюзиях».
Форс всегда оставался Форсом, и теперь он сделался бетонным – я уже видела его таким.
– Знаешь, почему этого не случится? – спросил он тихо и ответа ждать не стал. – Потому что для того, чтобы запереть тебя там, им сначала придется убить меня.
И добавил через секунду:
– А я крепкий парень, знаешь ли.
И решительный. И пытливый. И упертый. И не признающий никаких ограничений, кроме своих.
Теперь, когда я выговорилась, можно было стать честной – чуть-чуть беспомощной и жалобной.
– Так ведь… не случится, да? Ты видишь это наперед?
– Не случится. Я вижу.
Я ему поверила.
Он погасил прикроватный торшер, и я улеглась щекой ему на грудь, свернулась на нем, как на самом лучшем в жизни коврике. Выдохнула.
Спросила, чувствуя, как поглаживают мои волосы пальцы:
– Когда мы поженимся?
Как комната через предметы переотражала его улыбку, я не знала, но чудилось, что теперь улыбаются и спинка кровати, и торшер, и тумба, и палас на полу.
– Хотел бы я ответить «завтра», но завтра мы будем заняты.
– Чем?
– Узнаешь.
Промелькнула в этом ответе та самая сталь из загадочно обдумываемой им ранее темы – Форс что-то замышлял.
– Завтра мы будем рисковать?
Я задала этот вопрос, ведомая интуицией.
Его пальцы застыли на секунду, перестали гладить волосы, и на этот раз комната отразила иную улыбку – прохладную, «питонью».
– Да, Ви. Завтра мы будем рисковать. Чуть-чуть.
Это «чуть-чуть» было попыткой смазать серьезность, не допустить в мой ум пугливость. И она, пугливость, пролезла бы туда, если бы вдруг Крейден не потянул меня на себя – выше, таким образом, чтобы мои губы оказались напротив его.
– Массаж был хороший, – шепнул он мягко, – теперь моя очередь «массировать» тебя.