Глава 12
(UNSECRET, Sam Tinnesz, GREYLEE – I'm Coming For It)
Мы выехали затемно.
Пока Форс прогревал машину – за ночь на улице заиндевел и двигатель, и земля, – я успела продрогнуть. Стылое утро пробиралось холодом под кофту, морозило при вдохе ноздри. Когда успело укатиться за горизонт лето, когда темень на восходе и закате сделалась такой промозглой?
Он вел молча. И почему-то было понятно, что задавать вопросы бесполезно, хотя их роилось в моей голове множество. Куда мы направляемся, почему снялись с места так рано? Я бы с удовольствием валялась в постели еще пару-тройку часов, после неторопливо выпила бы кофе, полюбовалась в окно солнечными лучами.
Лучей не было.
Была лесная неровная дорога, остатки тумана; тянуло из печки теплом.
Отогревшись, я уснула.
Когда проснулась, давно рассвело. Изменилось и освещение, и пейзаж – полотно шоссе стало шире, лес по обочинам стал гуще, – не изменилось лишь выражение лица Крейдена, оставшись все таким же неприступным. Уже несколько часов кряду, пока колеса поглощали километры неизвестной трассы, он оставался погружен в напряженные размышления, которые я не осмеливалась прерывать. Он словно готовился проходить Мерил Хант во второй раз. Или что похуже.
В какой-то момент, когда мы миновали странный знак – квадрат и заключенную в него цифру «22», – а молчание сделалось вовсе невыносимым, машина, наконец, свернула на обочину и остановилась.
Он смотрел на меня так, будто продолжал что-то решать, взвешивать, сомневаться. Или же пытался убедить себя, что сомневаться уже бесполезно.
Спросил:
– Ты ведь не уедешь без него?
Не то из-за недавнего пробуждения, не то из-за беспокойства, голова выдала дикое предположение – «без своего любовника». Что за бред? У меня в помине никогда не было любовника, но давление, прозвучавшее в голосе Форса, заставило нутро опасливо поджать хвост.
– Без кого? – спросила я глупо и сглотнула.
– Без отца, ставшего счастливым.
Ах, вот оно что. И тут же слиплись в комок вина и стыд, и не нашелся верный ответ – ни да ни нет не подходили.
– Я знаю, что это так, – голос Крейдена чуть оттаял, обвинения в нем не звучало, – и потому вижу лишь один способ вернуть в его жизнь смысл…
Я все пыталась сообразить, где мы, куда приехали и что означал странный знак на обочине. И вдруг вспомнила сказанную вчера в спальне фразу: «Ближайшая из тюрем находится неподалеку, в двадцать втором квадрате…»
И понимание это выморозило меня еще одним идиотским предположением – Форс оставит меня в тюрьме. Посадит в одну из этих камер, запрет там, скажет отцу, что тот больше никогда меня не увидит. После отпустит – может, через месяц или два, – и тогда отец сообразит, насколько лучше была его жизнь, пока я оставалась рядом… Этот глупый фильм пронесся в моем воображении вихрем, и я успела испытать и вполне настоящий страх, и панику, и ненависть к тому, что доверилась человеку, которого не знаю, и печаль, и расстройство, и еще гору всего. Нет, мне однозначно нельзя использовать логику с недосыпа, она попросту не включается. Все, конечно же, не так, все как-то иначе… Но как?
– Какой… способ?
– Нужно вернуть ему Маргариту. Тогда, если мы уедем, он останется счастлив.
– Вернуть ему… – теперь временно у меня отказала и речь, – Маргариту?
Значит, вот кто содержится в тюрьме двадцать второго квадрата.
– А разве можно просто взять и выпустить человека на свободу?
– Просто взять и выпустить не получится.
Вот теперь я испугалась всерьез. Вероятно, нам в лучших традициях боевика придется сражаться, палить по «врагам», пробираться по коридорам, и, если мы вдруг проиграем… К страху прибавился озноб.
– Нас… посадят. Это нарушение закона…
– Нас не посадят. И это частичное нарушение закона, я продумал детали.
Подавать ему патроны, воевать до победного, умирать вместе… Я выбрала этого человека, и я буду с ним, даже если мы восстанем против всего мира.
– Ты… ты сказал, что не дашь посадить меня в такую камеру. – Теперь у меня тряслись руки. – И, если мы… проиграем…
«… не дай им запереть меня».
– Успокойся. – На мою холодную ладонь легла теплая. – Ви, успокойся.
Но успокоиться было непросто. Крейден смотрел в мои глаза внимательно, кажется, он читал то, что мельтешило за радужкой, потому что спросил: – Ты всерьез думаешь, что я стал бы тобой рисковать?
«А ты не стал бы?»
– Мы будем рисковать… вместе.
– Нет. Если бы я в данном случае мог справиться без твоей помощи, я бы это сделал. И нам никто не встретится на пути, в нас никто не будет стрелять. Охранники в этом месте отсутствуют – все контролирует система. Она впустит нас внутрь, потому что у меня есть право доступа.
– Внутри… никого нет?
– Кроме заключенных, никого. А сбежать они по своей воле не могут, их держит мир иллюзий. – Он на секунду задумался. – Есть повара, обслуживающий персонал. Но они на другом ярусе. И даже в случае случайной встречи, они ретируются быстрее, чем мы…
– И сообщат о правонарушении.
– О правонарушении сообщит на входе уже система.
– Класс! Тогда нам придется торопиться, да?
На меня пока еще прибоем накатывал ужас.
– Нам в любом случае придется торопиться. Потому что, как только ты попадешь в камеру к Маргарите, на всё про всё у тебя будет пять минут…
– Мне… надо подышать… – Я не трус, но риск такого масштаба – непривычная для меня вещь утром в выходной. – Я похожу вокруг машины…
Не дожидаясь ответа, я отперла дверь и ступила на мягкую, все еще влажную от росы землю.
«Он бы не стал задумывать ничего такого, что привело бы к заведомо печальному исходу. Если ставки по спасению Маргариты ради счастья моего отца были бы слишком высоки, Крей не стал бы ввязываться в этот план…»
Примерно так я размышляла, пока насильно заставляла себя глубоко дышать, пока топтала подошвами кроссовок обочину незнакомой дороги. Мне казалось, здесь тихо, слишком тихо – возможно, потому что закрытая зона, потому что дыбом на запястьях от страха волосы. Мы уже въехали туда, куда не положено. «Может, положено Девентору, но уж точно не человеку, если только не арестант, которого собираются поселить в собственных сновидениях».
Прошла минута, вторая, третья – Форс меня не торопил. Он умел быть терпеливым. Я же постепенно успокаивалась.
«А. Он не стал бы подвергать меня опасности, включая возможные наказания. Значит, обойдется без них».
Хотелось в это верить.
«Б. Он знает то, чего не знаю я – нужно расспросить о деталях».
«В. Он прав. Если к отцу вернется Маргарита, это будет совершенно другая история, и в „кругосветное путешествие“ я отправлюсь с легким сердцем».
Действительно ли все это возможно?
Густо пахло хвоей; начинало пригревать солнце.
Успокоившись, я вернулась в машину, заняла свое место, обронила одно слово: – Рассказывай.
– Девентор не может войти к заключенному, это запрещено законом. Плюс ко всему фон Девентора моментально собьет иллюзорный мир, наведет на него помехи, поэтому входить могут только «специалисты». Настройщики, если хочешь…
– А я?
– А человек может. Нет такого закона, который бы это запрещал.
– Его попросту не продумали, потому что не подозревали, что кто-то попытается?
– Верно. Но наш с тобой симбиоз это позволит. Я проведу тебя внутрь, ты войдешь в камеру.
Я жевала свои губы, натужно размышляла.
– А почему у меня будет только пять минут?
Крейден тяжело вздохнул.
– Как только в иллюзии появляется объект, не соответствующий этой иллюзии, мозг арестанта начинает «закипать». Как начал бы и твой, возникни перед твоими глазами, положим… демон с крыльями и огненным хвостом. Улавливаешь?
Я улавливала, и Крей продолжил:
– За эти пять минут, любым доступным тебе способом, ты должна будешь убедить Маргариту в том, что ее мир – вымышлен. И что за дверью, куда она должна шагнуть добровольно, находится мир настоящий.
– Меня не повяжут за это?
– Нет. Потому что ты не нарушаешь закон, который не написан.
– Я не про себя, я про выход Маргариты… Не получится ли так, что ее сразу же вернут обратно?
– Нет. – Короткий ответ, лаконичный. Вероятно, Форс продумал и это. – Закона о помещении «сбежавшего» объекта под стражу дважды не существует тоже.
– Потому что никто не сбегал? – догадалась я.
– Верно.
– Тебе бы быть юристом… Ты в этом тоже хорош – в обходе написанных и ненаписанных законов.
Мужчина слева от меня улыбнулся, и внутри сразу стало теплее. Жаль, продержалась его улыбка недолго, ее вновь сменила серьезность.
– Напомни ей про Девенторов, про то, как ее забрали. Сейчас этот фрагмент ее памяти затерт, но упоминание об этом сорвет заслонку. – Звучало дико. – В ее «сне» сейчас нет Девенторов, в иллюзиях они отсутствуют. Но она о них знает. В подсознании…
– Хорошо. – Все равно боязно, все равно страшно. – А что, если за пять минут я не справлюсь?
– Тогда она сойдет с ума. Продержится в состоянии нестыковки фактов слишком долго.
«Вскипит мозгом, как яичница».
От подобной прямоты мне легче не стало.
– Я… ее убью… если не справлюсь, да?
– По сути, да. Потому что вернуть ей счастливый мир будет невозможно.
– Значит, это риск.
Для меня – очень большой.
– Это риск, Ви.
«Думай».
Стало вновь зыбко. Не хотелось брать на себя ответственность такого масштаба. Но и шанс вернуть человека назад в общество выпадает не всякому.
– А как мы объясним ее возвращение людям? Они начнут подозревать…
– Не начнут. Слухи есть, когда нет объяснений. У Маргариты будут документы о том, что она проходила длительное реабилитационное восстановление в одной из клиник, где лечила депрессивное расстройство.
– И клиника это подтвердит?
– Не сомневайся. Все печати будут настоящими.
Да уж, если Форстон что-либо продумывал, то продумывал основательно.
– Получается, нам позволят вывести Маргариту наружу другие Девенторы, а ты сможешь сделать ей документы. – Всё как по маслу. – Значит, дело за мной?
– За тобой.
– А тебя самого не накажут?
– Возможно. Но, полагаю, не критично. Не думай об этом.
Мне показалось, что за кадром не прозвучало могущественное слово «отец» – понять бы еще, друг ли отец-Девентор Крейдену или недруг?
– Я… – Я никак не могла решиться. Какой из меня специалист по выведению людей из иллюзий? – Очень страшно. Скажи, а ты не видишь будущего? Получится у меня?
– Не вижу, – отозвались сбоку мягко, – этот момент еще не определен.
Черт…
Спустя пару минут, за которые я искусала губы, меня спросили:
– Так ты будешь пробовать?
Руки холоднее льда. У меня одна попытка, и это отнюдь не компьютерная игра, где всегда можно «откатиться» назад. Но неподвластной логике решимостью я отличалась всегда, и потому, несмотря на трясущиеся пальцы, ответила: – Буду.
(Samuel Kim amp; Trevor Hoffmann – What Could Have Been)
Ватные ноги, желеобразные «поджилки» – страх, если позволить ему одержать над тобой верх, обессиливает. И потому, шагая рядом с Креем по пустым серым коридорам, похожим на больничные, я думала не о страхе, а об отце. Человеке, который так и не сжился с собственным одиночеством, хотя очень старался. Старался, съедая завтрак в тихой столовой, старался, заваливая себя делами, призванными отвлечь, помочь забыться. Но так и не забылся. Он любил ее, эту женщину, коротающую теперь жизнь за одной из этих дверей. Любил, несмотря на полное отсутствие надежды на ее возвращение. И как глупа я была когда-то, желая безраздельно владеть вниманием отца, как наивно-эгоистична. Я должна ее вернуть не только ради него, но и в какой-то мере ради себя…
И степень риска Крейдена для того, чтобы это случилось, мне до сих пор сложно было оценить.
Тишина; полный покой и металлические замки. Несмотря на обилие прохладного воздуха, мне было душно.
– Здесь.
Форс остановился у «палаты» без номера – чутьем он ее определил, что ли, среди множества других… Нет, конечно же, он знал, он не умел ошибаться. Как не ошибся и во мне, доверив завершить очень сложную задачу.
«Не подведи, Ви…»
Ни отца, ни Крейдена.
Ни себя.
– Пять минут.
– Как я узнаю, что они заканчиваются?
С собой ни телефона, ни часов – Форс сказал, что вносить их внутрь нельзя.
– Почувствуешь.
– Ты… будешь ждать здесь?
– Буду.
Хорошо. Стабильная нога маяку, верхушку которого сносит ветрами.
– И помни, – взгляд серых глаз напряженный, совсем как в Мерил Хилле, – она должна выбрать пройти через дверь сама.
«Тащить нельзя».
– Я… помню.
– Тогда… время пошло.
Он приложил ладонь к сенсорной панели, и толстая белая дверь, похожая на дверь банковского хранилища, начала движение в сторону.
Маргарита.
Та же… и не та. Чуть постаревшая, но еще не седая – она стояла посреди комнаты и не спеша водила руками в воздухе.
Дверь позади закрылась.
На меня практически сразу обрушилась, материализовалась чужая иллюзия – разъехались стены, откуда-то взялся льющийся через высокие окна свет, помещение наполнилось теплом. В своем «сне» она стояла посреди гостиной – гостиной нашего с отцом дома, – накрывала на стол. И вместо серой робы на ней бежевое платье, иная аккуратная прическа, макияж. Легок и свеж румянец, чулки на ногах, золотой браслет на запястье…
«В своей иллюзии она видит наш дом… Она живет в нем…»
Шокированная правдивостью видимых мной объектов, я осмотрелась, удивилась тому, как настроенная на мозг заключенной система с удивительной реалистичностью воспроизводила иную реальность – плотную, осязаемую, имеющую цвета и запахи. Реальность, которая тут же попыталась «засосать» меня внутрь. И, может, засосала бы, если бы не зачесалась укусами сотни москитов татуировка на предплечье – татуировка «Крейдена».
«Вон оно что… Она удерживает меня от погружения, от слияния с чужим вымышленным миром».
Все в гостиной выглядело так же, как наяву – комод, зеркала на стенах, даже ковер на полу. Вот только ковер был старым, мы сменили его после того, как один из гостей пролил на него вино, купили с отцом новый – Маргарита об этом не знала. Ее уже «не было». А вот фарфоровый сервиз на столе тот же самый, который до сих пор стоял в шкафу. И съестным пахло вполне натурально.
Черт, я бы тоже поверила, что все здесь настоящее… И, возможно, залипла бы в рассматривании окружения дольше, но в этот момент Маргарита заметила меня, улыбнулась.
– А, ты уже пришла…
«Пришла откуда?»
Значит, я в ее «сне» есть тоже.
– Маргарита, – позвала я ее хрипло – в горле першило, – у меня только пять минут…
– Пять минут на что?
Она отлично меня слышала, и я отлично, по-видимому, вписывалась в ее реальность.
– На то, чтобы объяснить тебе, что место, в котором ты живешь, ненастоящее…
«Как глупо все это звучит… Как в дешевом фильме».
По мне скользнули взглядом. Почему я раньше не видела того, какие красивые у нее темные волосы, какой пытливый и живой взгляд?
«Не хотела видеть».
– Забавно.
Ее ответ пустой – таким отвечают, когда тебя даже «не услышали».
– Это место, – продолжала я, – ты в нем не живешь…
Женщина, сервирующая стол, нахмурилась.
– Тебе не понравилось в театре? У тебя плохое настроение? И… что с твоей прической?
Вероятно, моя прическа была иной, отличной от той, которую она помнила. В театре? Мой ум споткнулся.
– Каком театре? Ты же знаешь, я ненавижу театры! – Чистая правда.
– Разве? А для чего ты записалась в кружок?
Записаться в драматический кружок я могла только в ее фантазиях, но точно не наяву.
– Ты меня не слышишь? – Часы тик-так. – Ты не живешь здесь, это все сон…
– Одна из твоих новых ролей? Пробуешь ее на мне?
«Чем дальше, тем сложнее».
Я начинала беспокоиться, очень-очень сильно беспокоиться. Придется бить наотмашь, иначе спящего не разбудить, долой вежливость.
– Девенторы, – произнесла я жестко, – ты помнишь о них? Они забрали тебя после того, как ты попыталась уничтожить колбу с опасным вирусом. Вспоминай!
Морщина на ее лбу; мелкая рябь по пространству.
– Какой-то плохой… у вас сценарий…
Она все еще пыталась списать «неадекватную» меня на человека, репетирующего роль. Безопасно подстроить под свой мир. Ну уж нет…
– Это ты живешь в сценарии! После того, как тебя изъяли из общества… Ты откопировала документы, схему соединения, помнишь? Тебя приняли за секретаршу. Расшифровала ее после, поняла, что это вирус без периода инкубации…
Марго хмурилась все сильнее – ей не нравилось все, что я произносила вслух.
– …тебя повязали, когда ты пыталась забрать колбу из защищенного отсека…
– Все, хватит…
Она морщилась, как от зубной боли.
– Нет, не хватит. Мы остались без тебя на много лет, пока ты сидишь здесь, веришь тому, что твой идеальный мирок натуральный. – Наверное, бить больного человека словами нечестно, но как еще? – Мой отец состарился от тоски и горя, но тебя так и не разлюбил, слышишь? Он ждет до сих пор… А у меня только пять минут, чтобы вывести тебя наружу. Дверь. Видишь? Дверь! Посмотри…
Но Маргарита не смотрела. Она избегала смотреть на дальнюю стену, где, по ее мнению, никакой двери быть не могло.
Я начинала злиться, хотя мне становилось все яснее определение «закипает мозг» – как раз сейчас он у нее закипал.
– Я… приготовила тефтели… – Она пыталась свернуть на безопасную тему. – Ты как раз успеешь переодеться и вымыть руки…
– Я не собираюсь мыть руки и есть то, чего не существует.
Отчаянно жгло тату.
Было бы гораздо проще вытащить ее за дверь, рванув за руку, но ведь нельзя…
– Мы тебя ждем… снаружи. Отец ждет.
– Твой отец сейчас на работе, – впервые в ее тон вкралась жесткость, и мы, возможно, поругались бы, хотя на это не было времени, но вдруг в прихожую вошла другая я – копия меня, клон. Действительно, в другой одежде, с другой прической. И с пирсингом в брови.
– Пирсинг? – возмутилась я громко. – Ты решила, что когда я вырасту, то проколю себе бровь?
– Привет, мам, – вдруг произнесла моя «копия». Не замечая меня, подошла к Маргарите, чмокнула ее в щеку, сообщила: – Я наверх, переодеваться. Пахнет очень вкусно…
– Да я бы в жизни не назвала тебя матерью! – Теперь моя злость стала вполне настоящей, очень плотной. И иллюзорный мир снова дернулся.
– Знаешь, что я отыскала для нас в магазинчике у Джеба? – послышалось от лестницы.
– Что? – отозвалась Марго тихо.
Кажется, она только теперь сообразила, что в ее мире Вилор две.
– Запись первого альбома ДжиБиз.
И «копия» спокойной упорхнула наверх.
– ДжиБиз? – изрекла я желчно. – Я их ненавижу. Ты что, забыла, что я всегда слушала Айвери Квин?
В том возрасте точно.
Маргарита пыталась сохранять стабильность, как умела. Десять баллов за ее стойкость, которая сейчас была мне совершенно не на руку. И потому я быстро и жестко продолжала давить.
– Что ты навыдумывала здесь? Почему я стала слушать группу, которая всегда нравилась тебе? Выдумала обращение «мам», сменила мне прическу на идиотскую. А этот пирсинг!
– Подростки… любят самовыражаться, когда взрослеют…
Она пыталась оправдаться. Я уже никоим боком не входила в систему ее координат, но Маргарита силилась удержать самообладание в сложной ситуации, когда ей самой казалось, что мир вокруг (или она сама) сходит с ума.
– Пирсинг – для уродов, – подытожила я каменным тоном, и в ее черных глазах проклюнулось некое воспоминание, будто моя фраза срезонировала с чем-то в прошлом и тем самым тронула очередной пласт восприятия. По солнечному холлу прошла очередная череда помех – будто в песню из радио вкрался шорох.
– Ты не видишь, – зашипела я, понимая, что время на исходе, – не замечаешь, как твой сон рябит? Если сейчас ты не пройдешь через эту дверь, отец уже никогда не дождется тебя. Ты продолжишь сидеть в этой камере, как овощ, ты умрешь в ней. Тебя будут кормить с ложки Девенторы – трижды в день, как сейчас…
Она впервые взглянула на меня прямо – в черных глазах страх.
– Почему ты… говоришь мне о них?
«Я не хочу о них помнить!»
– Потому что они настоящие. И у тебя один шанс выйти отсюда… Время на исходе. Второй раз я не приду!
– Тебя нет!
– Я есть! Это той моей копии, которая пошла мыть руки, и которая называет тебя «мам», нету! А я есть. И отец, который помнит тебя уже много лет, есть. Выберешь и дальше сидеть здесь? Или все-таки пойдем?
Во мне смешалось отчаяние и злость. Если она не пойдет сейчас, если она не решится…
У нее в ушах колечки с жемчужинами внизу – они качнулись, когда голова Маргариты повернулась.
– Там… никогда не было двери, – изрекла она упавшим тоном.
– Не было. Потому что она была заперта. И скоро будет снова.
– Я схожу с ума…
Я вздохнула тяжело, зло.
– Ты сходишь с ума, потому что сидишь в камере, в которой система модулирует для тебя вымышленный мир.
Наверное, мне повезло, потому что Марго никогда не была дурой. У нее всегда был пытливый ум, способность анализировать на лету, сопоставлять, быстро делать правильные выводы. Она помогла ей сейчас. Мне. Нам.
– В камере… – тихий шепот.
– Проверь. Сделай шаг наружу… – Тик-так. – Один шаг…
Я начинала задыхаться от нервозности; татуировка на моей руке горела огнем.
– Ты вернешься, если тебе не понравится, – жала я на последние кнопки, – войдешь обратно в этот холл и будешь жить с иллюзорными людьми. Просто… попробуй. Время на исходе.
Она прожигала меня взглядом почти как тату Крейдена. Облизнула губы, открыла и закрыла рот.
– Я… проверю, – сказала себе, не мне, – сделаю один шаг…
«Чтобы убедиться, что я не сумасшедшая…»
– Да! – заорала я, как демон ада, которому согласились продать душу. – Только, пожалуйста, быстрее…
У меня не было ни часов, ни телефона, но тот факт, что отведенного мне времени осталось секунд тридцать, я чувствовала кожей.
– Марго, дверь скоро закроется…
Она положила полотенце, судорожно вдохнула – незнакомая дверь казалась ей пастью монстра, входом в собственное сумасшествие.
– Не дай Девенторам вывести тебя из игры навсегда, – давила я шепотом, – не дай им победить тебя…
Она, казалось, не слышала. Шаг по направлению к двери, один, другой – ей было страшно.
– Один раз, – раздался ее тихий напуганный голос, – чтобы навсегда убедиться…
– Один раз, – я двигалась следом, как коза, привязанная на веревке. – На той стороне ничего страшного, там просто коридор…
– Коридор, – повторила она эхом, и я испугалась, что сейчас спустится из комнаты лже-Вилора, что любой щебечущей фразой вернет Марго обратно. Пусть будет не как в фильмах, пусть «враг» не появится в самый критичный момент…
– Давай же…
Перед порогом она застыла, как изваяние.
Десять секунд, девять, восемь – теперь счетчик громко тикал прямо в моей голове.
Последний шаг наружу она делала зажмурившись. И пусть в тот момент я не находилась в шкуре Маргариты, ее отчаянную панику мне отлично передало пространство – жгучую, тугую, чернющую, как нефть.
– Я только посмотрю…
И она занесла ногу для последнего шага.
Крейдена в коридоре не было.
Снова арестантка, снова в робе – волосы спутаны, на лице морщины, в прядях седина. И тотальная пустота в глазах, как у манекена. Шок. Теперь она видела другое: пустой коридор, множество дверей, серый палас – иллюзия схлынула. И у Маргариты подкосились ноги.
– Значит, правда…
Она сползала по стене, ударенная осознанием того, что долгие годы провела в камере, в тесных стенах. Она теперь задыхалась, она пыталась плакать.
– Крейден! – заорала я. – Крей!
Ее рот скривился в преддверии истерики, но вдруг закатились глаза – истерзанный переживаниями разум обнял обморок.
Я поймала Марго тогда, когда Форс быстрым шагом вышел из-за ближайшего поворота, прижала безвольное уже тело к стене, чтобы не упало.
– Помоги…
И он подхватил ее.
Не было выстрелов. Не было погони.
Женщину на руках он нес так же легко, как нес бы пакет с ватой.
– Давай, в машину…
– Нас заметят?
– Нас уже заметили.
– Что… теперь будет? Твой отец…
– Мой отец уже вынес вердикт моим действиям. Как только мы покинем территорию тюрьмы, доступ в любой из изоляторов мне будет закрыт.
– Это… плохо?
– Это относительно мягкое решение. Мы же больше не собираемся никого спасать?
Доступ… Наверное, с Крейденом связались. Через передатчик, через его тату. Я не знала, как «видят» Девенторы, как они реагируют, как наказывают. Я вообще о них до сих пор ничего не знала, но тот факт, что за нами не гонятся с бластерами, вызывал у меня испуганное облегчение.
До машины мы добрались быстро, безвольную Маргариту аккуратно поместили на заднее сиденье.
– Теперь назад, – скомандовал Форс, усаживаясь за руль. Где-то там за нами плотно затворились входные створки центральной двери тюрьмы. Теперь их не отпереть ни ломом, ни бомбой. – Я отвезу ее для адаптации своему другу, он поможет ей акклиматизироваться. Сам займусь документами. А ты подготовь отца…
Пристегнулись мы синхронно.
– Что ему сказать? – спросила я нервно. – Когда ее ждать?
– Завтра.
«Это быстро».
– А ей хватит времени на «акклиматизацию»?
– Да.
Если да, значит, да.
Он, жесткий, с поджатыми губами и стальным отблеском в глазах, взглянул в зеркало и завел мотор.
*
(Fearless Soul – You Are Not Alone)
Тот момент, когда день постепенно уходит на убыль.
Чуть розоватый воздух; еще светло, но вокруг все уже персиковое, теплое. Дорога в обе стороны съела много часов. Теперь я курила за растущей у дома туей, скрывающей меня плотными ветвями от подъездной дорожки. Если приедет отец, не увидит.
Хотелось просто «побыть». Иногда переломный момент собственной жизни хочется задержать, растянуть – тот самый, когда знаешь, что «дальше только хорошо».
Полз вдоль стены дым – я выдыхала его вместе с напряжением.
«Мы славно потрудились».
Помнилась рука Крейдена, лежащая поверх моей в машине, помнились его слова – «ты молодец».
Все удалось. Все получилось.
И этот угасающий день, этот закат – мой. Каждой своей минутой.
Я докурила до половины, когда хлопнула входная дверь – на крыльце показался отец с мусорным мешком. Чего я не ожидала, так это того, что он окажется дома…
И, конечно, он сразу почувствовал дым, сразу завернул туда, где стояла я – мы встретились взглядами.
Напряглось нутро в преддверии нравоучений и упреков – все-таки редко какой родитель спокойно смотрит на курящее чадо, особенно если не курит сам. А мой не курил. Сейчас скажет: «Вилора, чему я тебя учил?» Подожмет губы, потребует, чтобы я затушила окурок…
Но он вдруг подошел, просто встал рядом; стало стыдно, что на него идет дым.
– Я не знала… что ты дома, – объяснила виновато, когда пауза затянулась.
Батя смотрел туда же, куда и я – на забор, за которым шелестела деревьями улица.
– Да. – Он взглянул на мусорный мешок, будто только что вспомнил про него. – Я последовал совету твоего… знакомого. Взял отпуск.
Вон оно как. Очень удачно.
– Это… хорошо.
Мы никогда раньше не стояли с ним вот так, как… одинаковые, что ли.
И совсем смутили его последующие слова:
– Курить можно… на балконе.
Он никогда раньше не признавал того факта, что дочь выросла, что у нее могут быть свои выборы, свои привычки.
– Да я нечасто…
Бычок я затушила аккуратно, так, чтобы на бетоне не осталось следа.
– Тем более.
Отец посмотрел на меня непривычно, растеряно.
– Я хотел поговорить с тобой кое о чем.
– Да? Я с тобой тоже.
– Отлично. Жду тебя в доме.
И он отправился к мусорным бакам, стоящим на заднем дворе.
*
Мы сидели с ним в столовой за пустым столом, и меня накрывало дежавю – видения нашего дома глазами Маргариты. Будто двоилось сознание. В ее воображении в холле было светло и солнечно, а в реальности смешались синеватые оттенки наступающих сумерек и искусственный свет желтых ламп. В ее картинке на столе лежала белая скатерть, в реальности – непокрытое дерево поверхности; я провела по ней пальцем. Шероховатая.
– Что ты хотел мне сказать?
В моем собственном «загашнике» лежала для него такая тема-сюрприз, что ее почти невозможно было, как шаловливого кота, удержать внутри.
Отец сцепил пальцы домиком, посмотрел на них.
– По совету твоего… Девентора…
«Ого. Моего. Еще и Девентора…» – он стал произносить это если не спокойно, то хотя бы вообще произносить. Признал.
– …я не только взял отпуск и передал дела Сэму. Жаль, кстати, что я не замечал его раньше – действительно толковый парнишка. А еще я назначил проверку…
Батю что-то смущало – наверное то, что предстояло сказать дальше.
– Проверку дел Генри?
– Да. – Лицо отца помрачнело, стало привычно серьезным, таким, каким я его обычно видела. – И отдел внутренних расследований выявил такое количество правонарушений, что… Я пригрел на груди предателя, свинью! Он уволен с таким штрафом, что теперь не выплатит его, даже если продаст дом…
У меня в груди теплело – все-таки справедливость существует. Почему-то хотелось улыбаться. Хотя вроде не к месту, ведь отец злился по-настоящему.
– Он не просто сливал деньги на зашифрованные счета, он пытался проворачивать свои собственные проекты за моей спиной. Оплачивая их из МОЕГО бюджета! Вот же мудак…
Не улыбаться становилось все сложнее – бранные слова отец использовал редко.
– Но сказать я хотел не об этом. Понимаешь, ты когда-то сказала мне про «пари», про то, что он использовал тебя, чтобы подобраться ближе ко мне, чтобы заполучить должность. И я тебе не поверил…
Давность событий не повлияла на чувства – в груди снова кольнуло.
– Я помню.
Батя смотрел как-то по-другому, иначе, нежели всегда.
– А ведь он мог, понимаешь, так сделать… Я понял это теперь. Всю жизнь я наставлял тебя, как жить, упрекал, а сам в людях, выходит, разбираться не научился. Оно ведь было, то пари?
Запоздалое возмездие – оказывается, оно не бывает запоздалым. Как и чье-то признание «я был неправ».
Я кивнула.
– Вот же скотина! Я позабочусь о том, чтобы должности выше дворника он в этом городе никогда не получил!
Хорошо, когда кто-то становится на твою сторону, пусть даже спустя много лет.
– Спасибо. – Меня тронуло не обещание «насолить» Генри, но искреннее раскаяние, проснувшееся в глазах отца. Кажется, он только теперь понял, как и почему его дочь стала такой – потому что осталась когда-то без внимания и заботы, без доверия со стороны близких, рано познакомилась с одиночеством.
– Прости, дочь.
Он давно не называл меня дочерью, все больше полным именем. Я положила свою руку поверх его – уже морщинистой, но все еще крепкой.
Повисло молчание – хорошее, теплое. И будто что-то снова началось оттуда, где однажды пошло неправильно, но уже по верным рельсам.
– Я не знал, как загладить свою вину… – Батя полез куда-то в карман, смущенный до предела, и вдруг достал оттуда то, чего я совсем не ожидала – два леденца на палочке. Совсем как те, которые покупал когда-то давно на ярмарке. Задолго до того, как я выросла, до того, как к нам в дом пришла Маргарита.
– Желтый или красный? – он вспомнил даже те слова, с которыми всегда протягивал мне их.
– Оба, – прошептала я тот же «код-ответ» из детства и не удержалась, поднялась, обняла его за шею.
Впервые обняла не пиджак, но отца – отца с теплым, оттаявшим сердцем.
– Так о чем хотела поговорить со мной ты?
Вот и настал момент правды – не печальной, но радостной.
Я втянула воздух – эпичные новости требуют эпичных пауз.
– Этот мой Девентор, как ты выражаешься, сделал тебе еще один подарок… Мы с ним сегодня ездили в тюрьму…
А спустя минуту отец орал с покрасневшим лицом:
– Как он посмел подвергнуть тебя риску?! Тебя?! Потащил… туда! В закрытую зону! А если бы тебя схватили?!
– Он знает законы!
– Он…
– Да ты дослушай… – отбивалась я. – Мы вытащили ее… Вытащили Маргариту! Она свободна! И она придет сюда завтра, придет к тебе…
Я никогда не видела его таким ошалевшим. Побелевшим и просветлевшим одновременно, онемевшим на целую вечность. Он раскрошился, он потерял способность говорить – просто сидел и шевелил губами, будто забыл, как складывать слова. А после, неспособный унять дрожь в ладонях, вдруг прошептал: – Здесь надо прибрать, да? – Как пацан, которому сообщили, что в гости придет школьница-звезда из параллельного класса. – Пыль… Полы…
И он оглядел наш дом так, будто видел его впервые.
«Прибрать. Смешной ты, папка…»
– Я помогу тебе попозже, отдохну сначала, ладно?
На меня даже не обратили внимания – иди, мол, отдыхай, я все сделаю сам.
Он поднялся, зачем-то вытащил из кухонного шкафа пушистую метелку Анны, всегда казавшуюся мне бесполезной, подошел к книжному шкафу, принялся неумело смахивать пыль.
Взгляд стеклянный, ошарашенный, ушедший в себя. И еще… полный надежды.
«Вот он и узнал новости дня. А то и всей жизни».
Я покачала головой и отчетливо ощутила – пара часов сна мне не повредит.
*
Проспала я, оказывается, до самого вечера.
Проснулась – за окном темно; свет в комнату падает только из приоткрытой двери, через которую вошел отец.
– У тебя пищал телефон, – оправдывался он, – я хотел отключить, чтобы не разбудил.
Я, еще сонная, нащупала рукой сотовый, потерла глаза. На экране висела надпись: «Крейден. Принято одно видеосообщение».
Кнопку воспроизведения нажала автоматически. И сразу услышала голос Маргариты: – Посмотрите на меня… Какой я стала!
Она плакала. И снимал ее или же психолог, который помогал ей адаптироваться, либо автоматическая камера, установленная в комнате.
– Дай! – Отец забрал у меня телефон до того, как я отключила видео. – Это… мне!
Я сползла на пол, прижалась к нему плечом – дальше мы смотрели вместе.
– Меня не было… столько лет… Я изменилась! – она рыдала, изо всех сил сдерживая истерику, тряслись ее плечи. – Посмотрите на меня…
– С вами все в порядке, – мягкий голос за кадром. Чужой, не Крейдена.
– В порядке? – всхлип из-под ладоней. – Я поседела, располнела…
– Это поправимо.
– Поправимо… – Марго старалась держаться молодцом, но давалось ей это сложно. Руки от лица она отняла, но слезы продолжали стекать с подбородка. Не дышал рядом со мной отец. – Я потеряла в этом «сне» столько лет…
– Вы могли потерять больше.
– Меня больше никто не помнит…
– Помнят. И те, кто вас помнит и ждет, помогли вам этот «сон» прервать.
Она была ошалевшей, потерянной, она въезжала обратно в эту жизнь со скрипом через оголенные нервы.
– Где… мне теперь жить?
– За вами осталась ваша квартира. Она, возможно, не убрана, но в целости и сохранности.
– У меня совсем нет денег…
– С этим мы поможем.
Тишина. Утертые тыльной стороной ладони слезы. Все-таки она была стойкой, сильной – зря я недолюбливала ее когда-то.
– Я все отдам. Все…
– Это не обязательно.
«Как хотите…» – согласился голос за кадром, позволяя пациентке сохранить гордость. И стало ясно, что в возвращении денег «доктор» не нуждается.
– Во сколько… завтра… встреча?
– В двенадцать.
– Меня там, наверное, забыли.
– Если бы вас забыли, вы бы остались в камере. Но вас ждут.
Темные глаза Маргариты полны ужаса.
– Я же не успею, – шептала она, оттянув прядь волос, очевидно имея в виду «не успею закрасить седину», – ничего не успею… Как я покажусь ему… такой?
Я понимала ее несчастье, ее горе, ее страх – чувствовала их так отчетливо, будто переживала сама.
В этот момент я ощутила, как дрожит плечо отца – он больше не смотрел на экран мобильного. Зажав глаза пальцами, он беззвучно плакал.
«Вот зачем ты это сделал, Крейден, – подумала я, – ты подготовил и его тоже».
Жестко. Умно. И, наверное, правильно.
Я обняла батю, впервые за много лет погладила его по волосам; воспроизведение ролика закончилось.