Глава 9
(Astyria – Wildest Dreams)
Утром я завтракала с отцом.
Никогда раньше так не делала, всегда избегала нашего общения, но теперь понимала – что-то меняется. Будто дует непривычный северный ветер; когда еще посидим вместе с овсянкой и жареным хлебом? Еще неделю назад я бы ждала в своей комнате, пока хлопнет входная дверь, пока в доме станет тихо. Тишины более не хотелось.
Он ел чинно, как жил. Аккуратно намазывал желток ножом на корочку, бегло просматривал газетную статью, а я думала о том, что люблю его. Любого. Неидеального, слишком сухого, с беспокойной морщинкой меж бровей. Отчужденного снаружи, живущего, как умеет. Он был куда живее, когда в нашем доме была Маргарита, он по-настоящему светился тогда – жаль, в те времена я не умела понять.
– Как дела на работе?
Наверное, он не ожидал вопроса. Но ответить постарался не односложно, и за это спасибо.
– С проблемами. Небольшими. Как всегда. Запускаем новый проект.
В детали не имело смысла вдаваться – я никогда их не понимала.
– Хорошо.
Просто хотелось пообщаться, посидеть. Когда еще вот так?
– Ты… подыскала квартиру?
Тосты Анна умела жарить идеально. Скоро я буду готовить свои завтраки сама.
– Да. Однокомнатную. Не слишком далеко от центра.
Так будет проще добираться до работы. Убитый ремонт, но его сменить проще, чем расположение.
– Сколько?
– Три четыреста.
Морщина на лбу стала глубже, в глазах шел расчет. Колыхнулся стыд, я пояснила.
– Цена ниже средней, потому что внутри плохое состояние. Придется все менять.
– Хорошо, – батя не стал спорить. – Сегодня пришлю три с половиной. Хватит на начальный ремонт.
Он любил меня, как умел. Быть может, он просто не научился быть счастливым один.
Мой телефон впервые за утро ожил, тренькнул сообщением, и я потянулась к темному корпусу дрожащей рукой.
«Абонент снова в сети».
Внутри почти пусто. У меня была ночь, чтобы волноваться, думать.
Снова в сети… Значит, сейчас ему всем скопом повалятся написанные вчерашней Ви сообщения – Ви из другой жизни. Ночь переживаний разделила нас с ней, поместила на разные материки. Вчера бы я кинулась Крейдену на шею, не раздумывая, сейчас смотрела на телефон, ощущая, как судорожно колотится сердце. Я так и не сумела дать себе ответ на вопрос, могла ли Алия быть насчет Форса права. Да, у него отличная физическая подготовка, да, он скрытный, да, сложный. Почти мистический персонаж. Стоял ли между этим знак равенства с Девентором?
– У тебя… все хорошо?
Отец спросил это впервые за долгое время, и почему-то сразу захотелось разрыдаться у него на плече. Вот только ответить пришлось сдержанное «да, нормально», потому что у меня не нормально. Потому что я, возможно, связалась с Девентором, потому что меня шантажируют.
Тревогу в моих глазах батя истолковал по-своему.
– Если… не хватит денег…
– Я скажу, – отозвалась я со всей теплотой. – Спасибо.
И как только захлопнулась за ним, отправившимся на работу, дверь, я набрала первое на сегодня и единственное сообщение.
«В 11.00. Трасса P31. 8-й километр».
Я подготовилась. У меня была ночь.
Когда пришел ответ «Буду», я почему-то почувствовала не тепло, холод. Северный ветер теперь дул сильно, он сулил изменения, он колыхал мое пространство, предвещал тревоги.
Каким выйдет разговор, чем он завершится?
Я вывела велосипед из гаража, защелкнула под подбородком пряжку шлема, запрыгнула в «седло».
(Smash Into Pieces – Broken Parts)
Эта часть дороги – единственное место, где физически не могли стоять камеры. Близкое к городу, но отвратительное для наблюдения. Ни столбов, ни ограждения, ни щитов. Мне не нужны были уши, не нужны были новые снимки – хватило вчерашних. Никто не должен был видеть нашу новую встречу, дистанционно писать разговор. Все деревья в отдалении; двухполосное полотно дороги, дальше плавный поворот. На обочинах только низкорослая растительность – никому не придет в голову вешать здесь датчики. Я убила два часа после полуночи, чтобы отыскать подходящую для встречи «точку», я знала, что говорить мы будем именно здесь.
И всю дорогу, пока я крутила педали, у меня тряслись колени. Мое тело пыталось убежать от разума, оно не желало ехать, не желало бояться, оно заранее опасалось душевной боли. Все, конечно, еще может быть хорошо, но это призрачное «возможно хорошо» никогда в моменты слабости никого не греет.
Мы подъехали одновременно – мой байк и его автомобиль. Черный, знакомый до каждой черточки; ударил в ноздри запах салона, хотя я стояла на продуваемом ветром бетонном шоссе. Сработала память.
Хлопнула водительская дверца.
Велосипед оперт на подножку, шлем снят. Крейден, одетый в куртку, теплее прежней (на улице похолодало), в темные джинсы, не дошел до меня пару шагов. Остановился. Наткнулся на мой бетонный взгляд, сразу уловил ауру тревоги, просветил все мои потроха внимательным взглядом – он умел. А мне безумно сильно хотелось не помнить о том, что вчера приходила Алия, что на смс не было ответов, что в моей голове поселились «черви» сомнений.
Форс не стал спрашивать о том, существовала ли для выбора именно этого места причина, он вообще не задавал лишних вопросов. Отвечать на них, впрочем, тоже никогда не спешил.
Я смотрела на него и, чтобы не чувствовать щемящей тоски, чуть сквозь него. Я всегда была слаба, один прямой взгляд на лицо, и логики нет.
– Ты… не отвечал на мои сообщения. И звонки.
Я не обвиняла. У меня вообще за ночь кончились силы на обвинения, просто констатировала факт.
– Я был занят.
– Ну да.
Дурацкая пауза.
– Я часто работаю там, куда сигнал не добивает.
«Физически не может».
Признаться, я бы простила, поняла бы, наплевала. Но пришлось посмотреть-таки на него прямо.
– Знаешь, у меня к тебе один вопрос…
И будто песок в горле.
Что-то тяжелое в его глазах, некое знание наперед. Нехорошее, как у меня.
– У меня к тебе тоже.
Его потом. Все потом.
– Скажи… – Ветер на равнине; колышутся вокруг лица пряди волос. – Ты… Девентор?
Прозвучало жалко, глупо, с подтекстом: «Это же неправда? Шутка? Такого ведь не может быть».
И выражение глаз напротив, сделавшееся еще тяжелее. А я ждала, черт возьми, удивления, насмешки, даже цинизма. Или привычной теплоты, «ты моя глупышка, какой идиот вложил в твою красивую голову эту мысль?» Смешка, хрюка, чего угодно – я бы пропустила мимо ушей неловкость, идиотизм, любой неадекватный ответ. Лишь бы он был отрицательным.
Но Крейден молчал. И его молчание насаживало меня живьем на крюк.
– Да, – ответил он, наконец. – Я Девентор.
К моменту прозвучавших слов я была просто тушей на железном пруте, куском мяса.
Вечность, расколовшая мир надвое.
– А почему, – спросила я тихо, отстраненно, – я узнала об этом… вот так? Не от тебя, но от Алии, которая пришла ко мне вечером, принесла странные фото людей с такими же, как у тебя, тату. Алии, которая меня теперь шантажирует.
Мне не верилось. Мы вот только день назад целовались на улице, и он был для меня обычным человеком, не инопланетянином, не кем-то непонятным. Но самым знакомым, родным.
– Ты… предал меня. Подставил.
Хуже всего был его взгляд – живой, открытый. Любящий сильнее, чем раньше. Взгляд человека, который более всего на свете хотел подойти, обнять, прижать. Зажать. Чтобы иссякла дурь, чтобы сломались разногласия – в пыль непонимание.
А я не знала, что сказать.
– Ты… вырвал мне сердце, Крейден. Из груди. Живой рукой. Не понимаешь? Меня убьют, как Еву, если узнают. Моего отца…
– Я не допущу.
– Ты? Да ты и есть этому причина. Ты ведь… собирался мне об этом сказать, да?
Форс никогда не оправдывался, ни при каком давлении. Он сам всегда решал, как, чему и когда решиться.
– Да.
И ответил так не потому, что я давила.
– Сегодня?
– Сегодня.
Поздно. Лучше бы вчера. До Алии.
– Как глупо, понимаешь? Надо было… с самого начала. О важном. А теперь я буду жить, ожидая, что меня пырнет стеклом на улице любой прохожий.
У меня отец. Он не плохой и не хороший, он просто самый близкий мне на свете человек, и я никогда не подставлю его под удар.
Может, Алия одумается, может, еще не поздно. И про ее Фредди с тем, кто стоит напротив, я говорить не смогу.
А мне до сих пор больше всего на свете хотелось этого мужчину обнять, подойти, прижаться, оставить за бортом и тупость, и «умность», все оставить. Просто почувствовать его тепло, его руки. Жаль только, что сказать придется другое.
– Нам… не стоит больше… видеться.
Я выстрелила себе в сердце. Неважно, что пуля долетит позже, ее траектория уже заложена.
– Ви… – Жесткий тон, жесткий голос, все, как я любила. В глаза ему только смотреть было тяжело, почти невозможно. – Ты ничего не знаешь о Девенторах.
– Потому что ты ничего мне не рассказывал.
– Не было… правильного времени.
– Оно никогда не наступает. Тебе ли не знать.
– Все, что знают о нас люди, – мифы.
А ведь я плакалась ему о своих мыслях после репортажа о Еве. Он слушал. Гладил меня по волосам.
– Возможно. Но людская расправа очень реальна.
– Ты ведь не поступишься нами… из-за предрассудков? Ты шире, чем это, ты больше.
Я бы не поступилась. Я любила его. И будь я одна на этом свете, выбор был бы очевиден.
– Я должна думать о своей семье.
– Я буду твоей семьей.
«Дай мне руку. Мы уедем».
– Мой отец – моя семья. И бросить его на съедение теперь я не могу.
Отрывать себя от Крейдена – никогда бы не подумала, что буду делать это сама. От своей плоти, от своей крови.
Тот, кто стоял напротив, был повинен в том, что исчезла Маргарита, в том, что мой отец потух, практически перестал жить. Может, не именно этот человек, его коллеги… А теплота от него до сих пор в мою сторону шла ощутимая. Как так? Теперь не теплота даже, жар. Жаль, что любовь, оказывается, можно вот так остро чувствовать на расстоянии.
– Помнишь наш разговор? – спросил Форс, и возникло холодное ощущение, что разговор подходит к концу. Плохой разговор, такой, которого я боялась. – В лесу, у костра. Я тогда сказал тебе, что у меня однажды будет к тебе лишь один вопрос, на который я хочу услышать «да».
Не сейчас, не смешно. Никогда.
У него слишком настоящие глаза, человеческие. И боль в них настоящая.
– Не надо.
– Ты…
– Не надо!
– …выйдешь за меня?
Его не мог сбить с пути даже грузовик.
Как можно… Как можно спрашивать об этом теперь? Бить в живое, в самое сокровенное, в то, чего так отчаянно желала я сама.
«Мы здесь, – говорил его взгляд. – Ты и я. К черту остальное, оно разрулится, все однажды перетрется – мы останемся».
И да, он будет любить меня через года, как обещал. Я знала. И я. Жаль, что я рву себя на куски из-за человеческих предрассудков, жаль, что во мне сильна логика, мораль, что во мне бушуют страхи.
– Так нельзя…
Он был готов со мной уехать насовсем, навсегда. И он объяснит все, что сможет. Но я шагну назад. Нужно просто застегнуть шлем, запрыгнуть на байк.
– Да?
Я собиралась оставить его стоять там с неотвеченным вопросом. Возможно, самым главным, который он задал в жизни. И я не могла сказать «да», просто не могла. И сказать «нет» тоже – это как окончательно предать себя. Но ведь теперь все и так ясно.
– Ты тоже так можешь, как они?
Теперь его взгляд – кусок мяса. Болезненный, проткнутый в десяти местах.
– Как?
– Глаза. Двойной обод.
– Могу. – Он подписывал себе приговор этим ответом. И да, оно появилось в тех самых серых глазах, которые я так хорошо знала, которые любила. Двойное кольцо. Известный людям признак Девенторов.
Я кивнула, как мой отец, – сухо, обреченно.
С третьей попытки застегнула шлем, кое-как сняла велосипед с подножки. Я уходила, с горечью сохраняя в памяти то, что увидела только что – не двойной обод, нет, но то, как дрожат его сжатые в кулаки руки. Не от злости, от бессилия.
«А эти руки, – думала я, не чувствуя ни ног, ни педалей, – не дрожали даже тогда, когда следом летели военные дроны».
Я только что распахнула дверь северному ветру, и он выбил ее, открытую, с петель. Разнес косяк, стены, сорвал крышу, он лишил меня того, чего я желала более всего на свете. Кого. Я сама лишила.
И, если сейчас послышится вслед что-нибудь, похожее на «Я больше не позвоню», «Я предлагал тебе себя один раз», «Уходя – уходишь навсегда»… Послышится хоть что-нибудь, добивающее меня, я упаду с велосипеда, распластаюсь по асфальту и буду реветь, потому что я уже порвала себя, потому что я уже инвалид. И любая фраза убьет меня. Если сейчас послышится, как он хлопает дверцей, как уезжает…
Мне хотелось реветь в голос.
Форс не уехал. Так и стоял, так и смотрел, как его оставляю я.
*
(Lola Jane Feat. Randy Wisky – Leave You)
Я с самого начала, еще с первой ночи знала, что, если однажды Крейдена придется вырывать из своей груди, будет плохо. Но я ошиблась. Было совсем плохо. Ни разу в жизни я не ощущала столь тотальной беспомощности, потерянности, будто оказалась заперта в лабиринте с отсутствием выходов. Прямо сейчас, сидя на кровати в своей комнате отцовского дома, я не была способна ни двигаться, ни говорить, ни даже ответить самой себе на вопрос: кто я, зачем я.
И ведь все мои реакции были правильными, слова оправданными: приоритеты – вот что главное. Семья, те, кого любишь, их безопасность. Беда заключалась в том, что его я любила тоже. И до сих пор не могла понять, как настолько важную деталь, как «я Девентор», можно было оставить за кадром, подвергая меня опасности каждую нашу встречу? Наверное, он хотел счастья – для себя, для нас. Наверное, понимал, что его признание сделало бы наши встречи невозможными, знал меня слишком хорошо. Все аргументы против верные, все прозвучавшие фразы правильные, а на душе гнилое болото. Сердце хотело назад, разум уверял – нельзя. И последнее его смс на телефоне «Буду» – как финальная черта. Лучше бы он не «был», лучше бы не пришел – может, у нас до сих пор оставался бы шанс.
Мне себя, размазню, однако, следовало поднять с кровати, мне, развалине, надлежало действовать, потому что время утекало. И опасность для нас с отцом из эфемерной превращалась в реальную.
*
(Willyecho – Truth Comes Out)
«Номер не обслуживается».
У меня был ее старый номер, Алии. Остался в памяти телефона еще со времен работы в магазине. И если она его сменила, то забыла оставить новый – этот факт вызывал у меня желание нервно рассмеяться. Это все равно, что похитителю попросить огромный выкуп, но забыть указать место, куда его нужно принести. Идиотизм, честное слово.
«…не обслуживается».
Конечно, станция «Мобиком» закрылась, номера, начинающиеся на семь один, давно не действуют. Где искать ее новый? У кого?
Всплыли в голове недавно просмотренные фото из Фотограмм.
Итан номер не поменял. Он вообще всегда был излишне педантичен. Не гибок – я так это теперь воспринимала. И на мой звонок ответил после четвертого гудка.
– Привет.
– Привет.
Я не стала его спрашивать о том, как жизнь – меня это не интересовало.
– Мне нужна твоя помощь, – пояснила сухо, – я ищу номер телефона Алии.
И тишина. В трубке молчаливая укоризна, растерянность, недовольство.
– Ви… Знаешь, ревность – это не по-взрослому.
От слова «ревность» я опешила. Какая «ревность»? Что это вообще? И совершенно некстати захотелось ощутить вокруг себя руки Форса – теплые, стабильные. Мой мир бы сразу вернулся на правильную орбиту.
– Я, – запинки выходили у меня, как у подростка, – не ревную. Вообще. Ты… не то подумал.
А что еще он мог, собственно, подумать? Ну, утешила она его после расставания, пригрела – мне какое дело? Итан, однако, видел вещи иначе.
– Я… свободный мужчина.
– Да, конечно, свободный. – Тупизм, не иначе. – Я просто… брала у нее одну вещь, хочу вернуть. Это важно.
«При чём здесь я?» – вопрошала затянувшаяся пауза.
– Ее старый номер не отвечает, нового у меня нет. – Чувствовалось, что мой бывший колеблется. – Послушай, я не собираюсь ничего говорить ей о тебе, о себе, о ней. Ни о чем таком. Никаких выяснений отношений.
Тишина длиной в полминуты.
– Обещаешь?
– Обещаю. – Впору было сказать «мамой клянусь». Ревность к Итану было последним, что я могла сейчас испытывать.
– Ладно, записывай.
*
Ее новый номер не отвечал тоже, и это нервировало. Уже по-настоящему напрягало. Утекали драгоценные минуты, день давно перевалил за середину, у меня в запасе несколько часов до того, как я стану второй Евой.
«А Алия обещание исполнит, и фотки в сеть сольет».
Есть такие люди, у которых вместо души клубок из грязных путаных ниток. Местами прогнивших.
Один длинный гудок, второй, третий, десятый, пятнадцатый…
План действий я продумала относительный: мне придется признать, что Форс – Девентор. Если скажу, что она ошиблась, Алия все равно не поверит. Она никогда не верит тому, чему не желает верить. Стальной трактор, ей-богу, со стальными гусеницами. Сообщу: «Да, ты права, он обещал выяснить про Фредди, сказал, что ему понадобится некоторое время». Ей придется это проглотить, потому что это надежда, потому что это шанс. А шансы Алия упускать не любит.
Дополнительное время на самом деле нужно мне, если оно будет в запасе, я сумею продумать план куда лучше текущего. Возможно, к тому моменту я не буду сплошь состоять из эмоций и нервов.
Длинный гудок, длинный гудок, нет ответа.
Черт!
Кто может вычислить адрес по номеру телефона?
– Скажи, она у тебя не живет?
От второго звонка Итан взревел, как ишак.
– Ты же сказала, что ничего личного?!
– Да ничего личного! Ее второй номер не отвечает.
– Не живет! Мы не съезжались!
Я нажала отбой до того, как он первым бросил трубку.
*
– Пап, мне нужна твоя помощь.
– Вилора, я сейчас на совещании…
У меня три секунды до того, как он отключится.
– Не клади трубку, это важно! – Отец ненавидел, когда его отрывали от работы, тем более от бесконечных переговоров. Он считал это крайне невежливым – брать трубку на заседаниях. – Если сейчас… нажмешь отбой… Послушай, вопрос жизни и смерти.
Наверное, та самая истеричная беспомощность проступила в моем голосе. Я слышала, как батя покинул кабинет совещаний, как вышел в коридор.
– Что у тебя случилось?
– Найди мне адрес человека по номеру телефона. У тебя ведь есть люди, есть связи.
– И из-за этого…
– Ты не понимаешь. Просто поверь хоть раз… на слово.
Тишина.
– Это не совсем законно, ты знаешь.
– Мне действительно надо.
Мне не нужно было его видеть, чтобы знать ту морщину, которая возникла сейчас промеж его бровей.
А следом голос сдавленный, будто отцу хотелось прочистить горло перед вопросом, но он этого не сделал: – Это… тот мужчина?
«С которым ты была ночью, когда взорвалась машина Генри».
– Нет! – заорала я, как на пожаре. – Это номер девушки по имени Алия Крудич, ты увидишь сам, проверишь… Очень срочно. Очень. Я пришлю смс.
– Присылай. Передам… нужному человеку после совещания.
– Сейчас.
– После!
И эту сталь в голосе было уже ничем не перебороть.
Что ж, хоть так.
*
(Halsey feat. Quavo – Lie)
Постепенно смеркалось.
Уже полтора часа я торчала во дворе перед старой пятиэтажкой на Химичах – старым домом с облупившейся штукатуркой и железными дверьми, со сломанными домофонами на подъездах. Алия на мои двенадцать звонков в дверь не открыла, отсутствовала. И я не могла пропустить ее приход, не должна была – не имела теперь возможности ни сбегать до киоска за водой, ни пописать где-либо. Если она придет и уйдет, а меня не будет…
«Почему не позвонила сама?»
Круговорот нелогичности происходящего засасывал меня, как черная воронка. Ни передохнуть, ни выдохнуть, ни справиться со своими эмоциями. Вихрь из чувств внутри набирал обороты, я казалась себе оторванным листом, бешено вращающимся по спирали.
Мы должны поговорить. Мои сутки на исходе, петля на шее все туже.
Входили и выходили из других подъездов незнакомые люди – кто-то шел домой, кто-то из дому. Прогуливалась перед домом мамаша с коляской. Здесь даже не было игровых площадок. Зажигалось все больше окон; для большинства заканчивался рабочий день – все возвращались на диваны, кухни, к телевизорам.
Позавчера все было просто и понятно, сегодня я бродила по осколкам иллюзий.
Если бы сейчас позвонил Форс… Что бы я сказала ему? Уцепиться бы за чью-нибудь руку, выкроить себе пару часов спокойствия, забытья, поспать бы. Без шансов.
«Где ты бродишь, шантажистка?»
Окно на втором этаже оставалось темным, безжизненным.
Когда стемнело, когда до истечения моих «суток» осталось пятнадцать минут, гонимая паникой, я отправилась к ее подъезду еще раз. Зачем? Не знаю. Иногда люди, чья логика отказывает, начинают полагаться на интуицию. Или же на неадекватность. Я, наверное, надеялась, что все-таки пропустила ее приход, или на то, что она, выпив накануне, слишком крепко спала.
«Алия, по религиозным соображениям, ни капли в рот не брала», – напомнил мне внутренний голос. Я посоветовала ему заткнуться.
На второй этаж пешком, в тесных подъездах отсутствовали лифты. Лампочки на площадках тоже.
В дверь я звонила, напряженная до мегавольта. Один раз, второй, третий, будто от крепости моего нажатия зависела громкость трели. Из квартиры ни звука.
– Черт! – хотелось материться, и со злости я дернула за дверную ручку – хотела выместить ярость, наверное. Но та вдруг поддалась.
Дверь в квартиру открылась.
Тот факт, что она мертва, я поняла спинным мозгом. Без касаний лежащего на кровати тела. И почти уже выскочила обратно за дверь, желая свежего воздуха, желая справиться с тошнотой, желая оказаться отсюда как можно дальше. Следы от чужих пальцев на шее – Алию жестоко душили. Возможно, еще утром.
Почти неспособная ни дышать, ни соображать, я принялась озираться вокруг. На полу чулки, на столе косметика, пустая коробка из-под пиццы. Сумка на стуле… Конверты с фотографиями оказались на месте, я достала их рывком, будто вырвала пальцами чужие гланды – оба конверта. Снимки Девенторов, наш с Форсом. Запихнула их во внутренний карман куртки, кое-как совладала с очередным приступом тошноты.
«Надо бы поискать носитель с оригиналами – флешку или диск», но я понимала, что не смогу, не сумею. Ее телефона, на который я сегодня звонила раз сто, не было поблизости, и это было чертовски плохо, это было дерьмово. Его, возможно, унес с собой убийца.
Обратно на площадку я вывалилась, как из газовой камеры. Вниз по лестнице рванула, не помня себя от ужаса, тошноты, от полного сумбура.
Мои отпечатки… Наверняка я осталась на установленных по периметру двора камерах – кто угодно теперь подтвердит, что я ждала ее, очень жаждала встречи. Носитель с оригиналами не найден – болото под моими ногами углубилось на несколько метров.
Снимки я жгла в подворотне, как бомж.
На меня косился сидящий по соседству с мусорными мешками бездомный. Мешал капюшон, постоянно спадал на глаза; дымом теперь пропахнет куртка.
Слишком много ошибок совершено – они догонят меня, если у Алии отыщется друг, который наймет сыскарей.
Город в моей голове кружил по спирали – мостовые, машины, клаксоны. Меня уволакивало в черную дыру, и я отчаянно старалась не думать, чтобы не сползать в персональный ад.
Спустя полчаса остановила велосипед на мосту, поняла, что выдохлась. Оперлась пальцами на холодные перила, долго дышала, смотрела на укрытую блестками огней реку. После поняла, что бесшумно реву с искривившимся лицом, как сошедшая с рельсов истеричка.