Глава 7
(Skan, Krale feat. M.I.M.E, Drama B – No Glory [feat. M.I.M.E amp; Drama B])
Я всегда полагала, что между людьми в паре существует граница. Некая грань, определяющая, где заканчивается один человек и начинается другой. Чем люди ближе друг другу, тем эта грань эфемернее, незаметнее, но она всегда существовала, я была в этом уверена. Эдакая зона «дискомфорта», где кончаются твои убеждения и взгляды на мир, и начинаются чужие.
Между нами с Форсом этой грани не было. Меня это пугало, меня это восхищало.
Он входил в мои слои – в любой из них, – как «свой». Без надрезов, без волн, без ряби. Нырял в меня, как в ласковое море.
Вот и сейчас, когда рассвело, когда я еще толком не проснулась, он уже пристраивал себя между моими бедрами. Пристраивал качественно, и я удивлялась тому, что еще не проснувшись, уже готова ко «входу». Более того, уже давно желаю действа, жажду подаваться вперед.
– Так вот чем занимаются плохие мальчишки поутру…
Пробормотала сонно, обвивая руками шею, зарываясь пальцами в волосы на его затылке. Черт, этот налитой бицепс был моей щеке всю ночь лучшей подушкой на свете. Обнятая тесно и жарко, я спала безмятежно, как мишка в теплой берлоге, – никогда бы не подумала, что смогу так с кем-то.
«Плохой мальчишка» не желал становиться «хорошим», он уже проникал в меня. Втискивался, вталкивался внутрь мягко, поступательно и очень настойчиво. Не проснувшись толком, я моментально погрузилась в другую негу.
– Хочешь пай-мальчика? Хочешь, чтобы я перестал?
– Нет, плохим ты мне нравишься очень.
Уже ни за что не откажусь от продолжения.
Форс умел это делать. Умел не наращивать темп, когда не нужно, но ощущаться прибоем – туда, обратно, туда, обратно. Мягко, в правильном темпе. Никогда не любила «долбарей». Тот, кто сейчас производил действия, совершал все идеально – без грубости, с нежным напором, – и сносила голову мужская аура, двоившая мой разум. Нежный мужчина, умеющий быть очень жестким. Как двойной канал, как рябящая частота, как двойной фон. Крейдену невозможно было отказать, ему хотелось давать бесконечно как в первую ночь, так и в последующие. Мягкие поцелуи лишь подчеркивали удивительную трепетность. Трепетность при таком шикарном агрегате, нашедшем себя в правильном месте внутри меня.
– Нечестно, – прошептала я, не открывая глаз.
Нечестно так сливаться, нечестно делать все настолько идеально, что тебя, как щепку, несет к сладкой воронке. Чуть быстрее, чуть сильнее, и ты совсем беспомощный, скользящий, бездумный, предчувствующий неминуемую развязку. А его губы все так же вкусны, касания точны, его запах все тот же афродизиак. Где она – грань между нами?
Его напор, его добавленная в конце жесткость снесла мои представления о реальности. На его ставшем бетонном скользком члене я содрогалась, понимая, что этот самый член, как и его хозяин, стал моей неотъемлемой частью. Очень желанной, нужной.
Разве может быть утро лучше? Я все еще ощущала внутренними мышцами, как в меня только что изливались, пульсировали внутри, хотя все закончилось добрую минуту назад. И нет, глаз я так и не открыла. Сделалась желеобразным субстратом, неспособным принять статичную форму.
– Мы однозначно должны пожениться, – промурлыкала на выдохе, – как можно скорее.
– Понравилось утро?
– Очень. Теперь по-другому я не хочу.
Как приятно чувствовать чужую улыбку кожей.
– Скоро, – фраза-заверение от человека, который совершенно точно уверен, что все случится. – И тогда каждое наше утро станет уникальным.
Я впервые разлепила веки. Он все так же красив, Крейден… Взъерошенные со сна волосы, но никуда не делась мужественность черт лица, никуда не делась глубина взгляда – она завораживала, она держала лучше, чем все остальное.
И других «утр» я теперь действительно не хотела. Тех, которые вместе, – да. Отдельных – нет. А еще мне сделалось ясно, как можно провести весь день в постели безвылазно, я нашла для этого идеального человека.
– Чего хочет моя любовь? Кофе, завтрак?
Слова «кофе» и «завтрак» затерялись за другим, прозвучавшим до этого.
– Моя любовь?
– Любовь.
Он умел так отвечать. Спокойно. Он был уверен в своих словах, он имел их в виду, если произносил, как и тогда, когда сообщил, что женится.
– Ты до сих пор удивляешься? – усмехнулся, когда пауза с моей стороны затянулась. И я не стала пояснять, что изнутри меня только что залили патокой, сверху укрыли мягчайшим одеялом, добавили в грудь еще один мотор – такой, который не чахнет в любую погоду.
– Та, которая длиной в жизнь?
С ним было легко говорить об этом.
– До сих пор сомневаешься? Со мной по-другому не бывает.
И ведь этот гад даже не врал. Счастье – оно такое. Когда приходит чистое, в первозданном виде, просто селится в тебе, как будто всегда там и жило, наполняет собой и говорит: «Мы вместе». И ты удивляешься, как умудрялся до этого быть несчастным, хотя это так просто – ощущать мир прекрасным.
Только поцеловать эти самые желанные губы в мире – было все, на что меня хватило. Ответных слов не нашлось, так бывает, когда избыток ощущений.
– Если ты сейчас не выберешь кофе или завтрак, я распластаю тебя на этой постели еще раз…
«И еще раз. И после…»
Кажется, мы оба думали о дне «не вылезать из постели».
Кофе, однако, был нужен, еда тоже.
– Да… Завтрак. – Хотя из-под одеяла не хотелось, из его рук тоже. – Нужно сначала закончить с тем, что висит надо мной, как мини-гильотина. А после можем вернуться и продолжить…
– Мини-гильотина?
– Татуировка. Сделаем ее – после свободны.
Я человек слова. И, если что-то меня смущает, тревожит или нервирует, лучше сделать это первым из дел, чтобы потом наступило спокойствие.
– Как скажешь.
И, кажется, мы оба всерьез рассматривали вариант последующего расслабленного секс-марафона с редкими перерывами на фильм, обед, напитки, сигарету. Наилучший сценарий.
Завтрак в люкс ввезли на тележке. Что-то ароматное, свежее, пахнущее чрезвычайно вкусно. Я, однако, не могла упустить важный момент, когда почувствовала, что Форс чуть сдвинул свои привычные щиты назад.
– Прежде чем я пойду набивать тату…
В джинсах и рубахе этот парень окончательно превращался в дьявола. Слишком хорошо видны мускулистые ноги под тканью, непристойно манит провести пальцами по напряженному прессу. И вопросительный взгляд – продолжай, мол.
– Хочу знать о тебе больше.
Я действительно хотела.
– Что, например?
Чувствовалось, что сегодня Крейден готов чуть-чуть уступить, открыться. Не очень охотно, впрочем. И потому один-два вопроса, не более.
– У тебя есть семья?
Он смотрел напряженно. И я впервые видела внутреннюю борьбу, некую внутреннюю тень, пробежавшую по глазам.
– Семья есть у каждого человека.
– Расскажи мне о ней? Твои отец, мать – они живы?
Ведь кто-то родил такого парня, кто-то его воспитал.
Никому другому Форстон не ответил бы, я была в этом уверена. В моем случае он принял решение идти навстречу. Но ответил он все-таки через затянувшуюся паузу.
– Моей матери… в живых нет. – Еще одна тень по глазам, отчетливее первой. – Отец… Да, у меня есть отец.
Мне моментально представился маленький домик где-то в отдалении за городом, седой старичок, взращивающий огород. Может, конечно, старичок ворчливый и с характером – кто знает?
– И нет, Ви, вероятность того, что ты с ним однажды познакомишься, очень мала. Он занимает высокий пост в малоизвестной людям организации. И у нас с ним… очень разные взгляды на жизнь.
– Вы… не общаетесь?
– Очень мало. Редко и по делу. Надеюсь, однажды перестанем совсем.
Странная схожесть между нами, однако. Одинаковая пропасть между «отцами и детьми», непонимание в семье, отсутствие материнского тепла. Жаль. Мне действительно было жаль.
– Сестры? Братья?
– Никого.
Одиночка, значит.
Крейден говорил об этом просто. Но относился к этому не просто. Отрицая неприятное, он все же принимал вещи такими, каковыми они являлись. Будучи жестким по характеру, он сохранил, однако, открытость, теплоту, умение давать, а не только брать.
– Мне жаль. – Я приблизилась к окну, возле которого он стоял, обняла мужчину, которого так сильно любила, который, открывшись, стал чуть уязвим. – Давай я буду всеми ими…
– Кем?
– Тем, кто не сумел подарить тебе теплоту. Твоей семьей?
Меня обняли в ответ. Руками и душой. Ответили коротко и очень емко.
– Будь.
*
(Avril Lavigne – Give You What You Like)
Я никогда их не любила – тату-салоны. Другой мир. Мир неясных мне принципов, прокуренных бород, жужжащих игл, банок с «подкожными» красками и лежанками, похожими на массажные. Люди, украшающие себя татуировками, казались мне «потерянными» изнутри, силящимися выразить через картинки на коже свою утраченную суть. Таковым, например, являлся толстяк в дальнем углу, рядом с которым работал усатый мастер. Толстый был расписан красно-зеленым орнаментом везде – на шее, плечах, пузе, икрах… Скоро я пополню ряды «цветных» людей – эту мысль я пока старалась от себя гнать. Ладонь Крейдена теплая, сухая, через нее в меня текла уверенность в том, что «все правильно», даже если пока не очень понятно. Лежать, однако, целый час на черной кожаной кушетке в прохладном зале не хотелось.
И не пришлось.
Усатый, заметив гостя, тут же достал из кармана сотовый, что-то коротко буркнул в него. И через минуту к нам из боковой двери вышел некий Бобби – высокий, плотный мужчина. Тоже бородатый, тоже «раскрашенный» – впору было вздохнуть. У «бороды», однако, были умные и теплые глаза; с Форсом он поздоровался за руку, мне кивнул. Глядя на гостя, понял, что «спецзаказ».
– Идемте.
Спуск в подвальное помещение.
«Хорошо, что не пришлось лежать с толстым по соседству». Плохо, что лежать придется там, где еще темнее и теснее. Но я ошиблась насчет подвала – тут было просторно и светло. И еще стояло оборудование иного порядка – дорогое, хромированное. Установка, похожая на лазерный гравер, экраны, линзы; никаких порошков на полках.
– Ей, – пояснил Крейден.
Хозяин салона, видимо, был посвящен в идею того, что предстояло сделать – он не спрашивал лишнего, ничего не прояснял. Лишь благодушно указал на дорогое кресло с широкими подлокотниками.
– Ложитесь. Дайте знать, когда найдете для себя удобное положение.
И отправился за аппаратом с маской, подкатил к подножке кресла то, что содержало в себе сонный газ.
– Какую? – посмотрел на Форса, пока я ворочалась на белой коже, похоже натуральной.
– Зеркало, – ответил тот односложно.
– Какие частоты должно содержать?
– Мои.
«Хорошо, что не наверху», – думала я нервно.
Про «частоты» мне все равно было неясно.
– Она ведь не будет цветной? – уточнила я перед тем, как мне на лицо надели маску.
– Нет, мисс, она будет… почти невидимой. Хороших снов вам.
Щелчок кнопки – в маску потек сладковатый дым.
– Считайте до десяти…
«Один… Два… Три…» Начало гудеть тело.
У Форса – другое дело, думала я путано, у Форса тату как будто имеет смысл. Нужно будет спросить…
«Какой именно», – уже не домыслила фразу. Уснула.
*
(Tape Machines, NeiNei – Symphony Heartbeat)
– Классная? Нравится тебе?
Я красовалась тем, что почти не могла разглядеть сама – на внутренней стороне предплечья красовалось пятно определенной формы, но почти неразличимого оттенка. Лишь изредка и при очень удачном повороте проступал вдруг рисунок – переплетение линий, – похожий на тот, что распускался на спине Крейдена. Удивительно, но это тату нравилось даже мне. Оно было уникальным, дорогим, оно тоже имело «смысл».
Крейдену нравилась я. Это читалось по глазам. Так, как смотрел он, смотрят на любимую жену, с которой желают состариться. Но перед этим прожить, продышать вместе совместным счастьем каждую минуту. Промолчать их тепло, просмеяться, прошагать рука об руку через ровные дни и трудные. Мое тату, не оставившее после своего появления ни покраснения, ни припухлости, Форс обвел пальцем.
– Нравится.
– Теперь я, как марка машины. Твоя личная марка… – Я просто шутила, просто забавлялась.
Но он не смотрел на меня, как на марку, он видел во мне глубокую личность, идеальную в своей неидеальности, очень желанную. И счастье заливалось во все уголки меня, проверяя, не осталось ли где незаполненных ниш – в пальчиках на ногах есть, в кончиках волос тоже есть?
Мы могли с ним просто целоваться на улице, просто вдыхать запах друг друга; нам было хорошо без причины.
– В отель? Фильм, одеяло, объятья?
Заманчиво.
– Давай просто погуляем. Поедим где-нибудь…
Когда радость изливается наружу, хочется делиться ей с миром.
Я не знаю, какое событие праздновали в этом городе сегодня люди, вышедшие на улицу. Я не знала ни названия населенного пункта, ни улицы, ничего, но знала главное – у меня все хорошо. Жизнь текла через меня потоком, а взгляд замирал на лице Крейдена. Кто-то надел ему на голову зеленый шахматный колпак с бубенцами – на мне такой же, – и бубенцы, когда мы смеялись, позволяя толпе нести себя к фестивальным столам, несинхронно звенели. Ему шел зеленый, шла гирлянда из цветов на шее, мне шло пальто, сотканное из веселья. Грохали сбоку барабаны оркестра, натужно и ярко гудели трубы – волна пестрых участников увлекала бы нас за собой и дальше, если бы мы не выбрались из нее на берег – почти безлюдный каменный тротуар.
А после были тефтели под сырным соусом в крохотном – всего на три стола – ресторанчике. Красные с белым скатерти; сыр тянулся за вилкой, как жвачка, сыр ни в какую не желал рваться, хоть до потолка тяни, и мы баловались, наматывая его на вилку кольцами. Повар – немолодой, приземистый мужчина с талантливыми руками и хорошим вкусом – наблюдал за нами сквозь маленькое «раздаточное» окно, ведущее на кухню. Тефтели сочились соком и пахли приправами; налегать на пасту можно было бесконечно.
– В округе есть маяк. Ты об этом знаешь?
– Я ничего здесь не знаю.
За окном гремело – собиралась поодаль одна из поздних гроз. Бушевали кронами деревья, наливалось свинцовое небо.
– Хочешь, посмотрим его?
– Нас сдует…
– Я удержу.
«Укрою. Я тебя всегда от всего укрою».
Наверное, мы туда поедем. Будем долго взбираться по осыпавшимся ступеням, выдохнемся, после растеряем дар речи от открывшегося вида. Будет трепать нам волосы ветер, будет стоять за спиной Форс, обнимать. Мы вымокнем, продрогнем, будем отогреваться в машине, мечтать о горячем чае и ванне еще горячее. А может, он скажет: «Здесь в окрестностях есть еще интересная пещера. Вода в подземном озере светится, если тронуть ногой – там живой светящийся планктон». И мы обязательно захотим на него вместе посмотреть. Купание в темном термальном источнике, где под водой огоньки, под ступнями песок, жаркие руки на моих плечах; эхо от стен…
– Откуда ты все здесь знаешь? Бывал раньше? Привозил кого-то?
Мы никогда не ругались. И фразы, способные иную пару поссорить, для нас были лишь поводом еще раз услышать нечто заветное.
– Никого не привозил. – Его взгляд напоминал закат. Такой же теплый, такой же обволакивающий. – Я однолюб.
«Если один раз нашел, то нашел на всю жизнь».
– А про маяк…
Он указал на висящую на стене постер-открытку, призывающую туристов не упустить достопримечательности.
Я хрюкнула в кулак.
Повар принес чай, заваренный на травах.
Я допивала из кружки последний глоток, когда позвонил отец. Спросил: «Вилора, ты где? Скоро ли вернешься? С тобой хотят поговорить следователи, присланные Генри…»
Слетела вдруг хорошая волна.
«Пока не знаю», – успела ответить я, когда телефон зазвонил и у Крейдена.
Три коротких ответа: «Да. Хорошо. Буду», и поджатые губы. Отбой. А после потяжелевший взгляд.
– Отпуск придется прервать. На день. Я должен вернуться в город, без меня никак…
Потускнела красная скатерть; следы от тефтелей на не убранных поваром тарелках превратились в грязные разводы.
– Как будто жизнь хочет подставить нам подножку, – хмыкнула я невесело. Два звонка, две неприятные новости одновременно. – Хочет отобрать наше счастье.
– Наше счастье – всегда наше. – «И я его не отдам!» – Один день. Максимум два. И мы продолжим наш отпуск.
Мне очень хотелось в это верить, именно хотелось. Но что-то скребло.
– Значит, забираем из отеля вещи?
– Да, нужно выезжать.
(James Warburton, Alex Thomas – Leaving Home)
Многочасовая езда по мокрому шоссе – вокруг ели, осины, вокруг непролазная чаща. Хорошие места, здесь дышалось легко. Жаль, что не случился день, «проведенный целиком в постели», остался не съеден попкорн, не просмотрены фильмы. Мы теряли касания, драгоценные минуты, и я впервые ощутила, что более не хочу, чтобы жизнь вмешивалась в мои планы, чтобы сбивала их.
Мне была нужна эта рука поверх моей, нужен запах салона, именно этот водитель.
– Один день?
– Да, один день. – Он в это верил. Я старалась тоже. – У тебя будет мой номер.
«Для ста смс в день».
Боковое стекло отразило мою печальную улыбку.
Непогода била наш автомобиль до самого вечера, а после – циклон снесло к востоку – распогодилось. Мы въехали в очередной незнакомый город уже на закате, попали на окраину, где проводились гонки. Стояли в ряд тюнингованные автомобили и жидкая толпа болельщиков; ухмыльнувшийся Крейден, как ни в чем не бывало, пристроился сбоку.
– Вы тоже участники? Вы заявлены? Зарегистрировались? – подбежал запыхавшийся парень.
Я успела покачать головой до того, как дали отмашку флагом – авто рвануло с места.
Он, конечно, выиграл. Просто так. Обошел всех, отобрал у потенциальных победителей и первое, и второе, и третье, судя по времени финиша, места.
Не принял жестяной кубок, который протягивали через стекло, бросил на фразу «вам полагается денежный приз» отказ: – Оставь себе.
И мы, как ни в чем не бывало, рванули дальше – обратно на запад, все ближе к дому. Я прятала вздохи; от тоски уже не спасали чужие пальцы. И красовался, напоминая о чистом незамутненном счастье, янтарный с синими всполохами, умытый недавним дождем закат.