Глава 42. В Москву

Лицо щекотало утреннее солнце, и Олеся резко проснулась. Накатила паника: лавэ, отморозки, поклявшийся наказать её Костян…

Где Алёша?

— Алёш, — позвала она тихонько, но никто не ответил, — Алёша!

В доме никого не было.

Она вскочила с кровати, рискуя разбить себе нос, и принялась поспешно одеваться. В доме было тепло, пахло чем-то вкусным, ничто не предвещало беды, но Олеся нервничала. А вдруг Алёшка бросил её тут и уехал? Что ей делать? Кто скажет, что ей делать?

Кукла. Безмозглая кукла. Во всём она такая. Несамостоятельная, зависимая, способная только мужиков соблазнять. Кое-как соблазнять: Лёня, например, не повёлся.

В соседней комнате на столе стояла огромная сковорода с яичницей-глазуньей. От аппетитного аромата у Олеси свело живот. Рядом стояло блюдце с тонко порезанной колбасой, лежала обёрнутая пергаментной бумагой буханка чёрного хлеба. От электрического самовара на неё пахнуло теплом, тот был горячим, как будто кто-то только что вскипятил воду. Это Алёша позаботился, чтобы она позавтракала. Олеся улыбнулась. Он не уедет, не бросит её здесь одну. Нет.

Она открыла дверцу шкафа, нашла тарелки, столовый приборы, уселась на табуретку с ногами и… заметила вдруг чемоданы со своим барахлом.

— Блин! Одежда! Моя одежда, — она забыла о еде и кинулась потрошить чемоданы.

Украшения, обувь, косметика, шмотки — всё тут!

Алёша зашёл в дом, когда она перебирала платья.

— Алёшка, ты привёз мои шмотки?! Но когда ты успел? — она еле удержалась, чтоб не кинуться ему на шею.

— Ещё вчера припрятал их в кустах за забором, хотел сразу забрать, но опасался не успеть, — Олеся обратила внимание, что выглядит Алёша неважно: бледный, ни кровинки в лице, — Я подумал, что отдавать Плешивому твои красивые платья — слишком жирно. Сегодня на рассвете я проветрился, а заодно посмотрел, что к чему. Дом целый, но там засада… И кое-кто попал в мой капкан, это приятно, — он усмехнулся, — Ничего твоего там не осталось.

— Алёша, ты рисковал собой ради моих шмоток! Это так мило! — Олеся растянула губы в улыбке, — Но почему ты такой бледный? Тебе плохо? Ты… ранен?

— Пустяки. Простыл, — отмахнулся он, — Вот, краска для волос, — он достал из-за пазухи коробку с тёмно-русой краской, — Поешь, а потом преобразишься. Люди Плешивого ищут блондинку, тебя никто из них и не видел-то толком. На фотографиях ты сама на себя не похожа…

— Да уж, фотографии… — хмыкнула она, — А ещё кассеты с фильмами… Как вспомню, так тошнит меня.

— Не надо этого стесняться, — к её удивлению, стыдить её Алёша не стал, — Ты талантливая, я видел, как ты играешь, не каждому дано делать это так красиво…

— Ты совсем уже? — взвизгнула Олеся, близкая к истерике, — Ты стебёшься надо мной, да? Как трах может быть красивым?! Это обычное блядство.

— Я не стебусь, я говорю, что думаю. Даже поворот твоей головы — это искусство, ты изящная, пластичная, естественная в каждом движении. Это не блядство, а красивая эротика. Смотреть на тебя — наслаждение…

— Дурак! — перебила его бесконечно смущённая Олеся, пряча лицо, — Дурак… — она не знала, куда деться от стыда, — Ты это всё смотрел… видел… Не надо, заткнись! Ты — извращенец, как Морж…

— Ты такая неуверенная в себе… Раньше я думал, что дети, у которых есть семья, счастливые, бесился, что мне не повезло, завидовал таким, как ты, а потом увидел, как твой папа ударил тебя только за то, что ты красивая девочка, — произнёс Алёша грустно, — Люди рожают красивых дочерей, а потом ненавидят их за то, что мужики пускают на них слюни. Какая разница, где жить в ДД или в семье, если и там, и там тебя ненавидят. Прости, что я лезу не в своё дело. Пойдём есть, а то остынет.

— Ты думаешь, что папа меня ненавидел? — Олесе стало совсем плохо, — Ты ТАК это всё сказал, что я чувствую себя сиротой.

— Ударить девочку за яркие губы — это вряд ли любовь, прости… Твоя мама сказала мне, чтоб я тебя к ним не привозил, Олесь, — Алёша развёл руками, — Она винит во всём только тебя… Как можно отрекаться от собственного ребёнка? Мне никогда этого не понять.

— Она злится, что я не такая, о какой она мечтала… Плюс я их подставила. Это я виновата, — Олеся опустила голову, — Ты мне весь аппетит отбил. Я — полное дерьмо.

— Почему ты совсем в себя не веришь, не пойму? — Алёша взял её за руку, заглянул в глаза, — Мы все плюс-минус дерьмо и что? Я, например, большее дерьмо, чем ты со своей красивой «клубничкой», но аппетит у меня не пропал. Пойдём поедим, у нас много дел на сегодня. Колбаса у господина Белозёрского вкусная и дорогая. Ему очень не понравится, что ты её съешь.

— Алёшка! — Олеська слегка улыбнулась.

— И… я думаю, что Константин Геннадьевич бесится именно потому, что ты даже в порно хороша, потому и слетел с катушек. Вчера вечером он приказал найти тебя и сказать, что твой единственный шанс на спокойную жизнь: повиниться перед ним и сдаться в его бордель добровольно.

— Он любит играть, старый хер, — Олеся хмыкнула, — Если бы я могла, я б отгрызла колбасу Белозёрского по самые помидоры.

— Именно это нам и предстоит сделать, Олесь.

***

Уже через пару часов Олеся стала шатенкой. Цвет катастрофически ей не шёл, но Алёша сказал, что это хорошо и посоветовал добавить пудры. Олеся подумала и добавила не только пудры, но и синих теней под глаза. За последние месяцы она научилась менять свою внешность не хуже шпионки. Она надела самое скромное своё платье, бежевые чулки: выглядела блёкло и неприметно, как ботаничка

Алёша сказал, что она — талантище, и посадил в авто. «Запор» он сменил на «Погремушку»[1]

— А «Кабан»[2] у тебя где стоит? — не могла не съязвить она.

— Поближе к столице, — ответил Алёша без тени сарказма.

На выезде из населённого пункта их встретили вооружённые люди. Они пристально рассматривали Олесю, и та вжималась в сидение, покрываясь испариной. Алёша вышел из машины, достал ствол, принялся размахивать им, эмоционально объясняя что-то.

— Твоему хозяину не понравится… — донеслись до Олеси обрывки фразы.

Их пропустили.

— Зона влияния Плешивого ограничена, но надо перебить номера.

Они снова остановились перед высокими воротами.

— Сколько у тебя таких домов? — удивилась Олеся искренне.

— Достаточно, — ответил Алёша с улыбкой.

В этом доме тоже пахло уютом и теплом, но не было видно ни души. Как будто кто-то всё подготовил и исчез.

— Как они узнают, что мы едем? У них тоже пейджеры, да? — Олесе было смешно.

— Я советую тебе искупаться и переодеться, в следующий раз мы остановимся не скоро.

— А куда мы едем?

— В Москву, конечно! Ты же хочешь увидеть сына? И… верь мне, что бы ни случилось, Олесь, — Алёша посмотрел на неё настолько серьёзно, что у Олеси задрожали коленки. Она поняла, что очень скоро ей предстоит встретиться с Константином Геннадьевичем, которого она боялась до колик в животе.

— К Костяну? — прошептала она одними губами.

— Никто не смеет лишать сына матери. Это плохо. Я такого не понимаю, — заявил Алёша.

— Но… Костян, — голос Олеси задрожал.

— Он в конец охуел.

В тот день к этой теме они не возвращались.

***

Они провели в дороге несколько часов, а потом остановились на обочине. Выглядел Алёша очень плохо.

— Что-то мне херово, Олесь, ты умеешь водить машину?

Олеся не умела.

— Нет, — она перепугалась, — Чё с тобой? — потрогала его покрытой испариной лоб, — Блин, ты весь горишь! Тебе нужно в больницу!

— Я… я не доеду, — Алёша сильно побледнел и… отключился.

— Алёшенька! Алёша! — от ужаса за Алёшку Олесю стало колотить, — Не умирай, ты чё?! Не оставляй меня одну! — она достала бутылку воды, намочила носовой платок, приложила к Алёшкиному лбу, провела ладошкой по его щеке, — Держись, мой хороший, пожалуйста!

Алёша пришёл в себя.

— Бабки в бардачке, остальные в багажнике в чёрной сумке… Мне надо поспать… поспать, — он снова потерял сознание.

Забрать бабки, поймать попутку, затеряться среди толпы, найти мужика? Последнее Олеся умела лучше всего…

— Я тебя не брошу, Алёшенька, нет, — поклялась она больше самой себе, чем Алёше, который её не слышал.

Она забралась в бардачок, схватила несколько крупных купюр, кинулась навстречу фуре, принимаясь яростно голосовать. Её обдудели и проехали мимо. У страшилища, в которое она себя превратила, нет шансов. Нужно снова стать милой. Но времени совсем нет! Вдруг Алёша помрёт?!

Она пощипала себя за щёки, что придать им жизни, облизнула губы, чтобы блестели, отыскала в кармане резинку для волос и забрала волосы в высокий хвост. Ей всегда шла такая причёска. Она актриса, актриса, актриса… Умопомрачительная, сексуальная, красивая, каждое её движение, каждый поворот головы — это большое искусство.

Бросать здесь машину, набитую деньгами, нельзя. Нужно найти кого-то, кто сможет сесть за руль и довезти их до ближайшего населённого пункта. Почему она так и не научилась водить авто, блин?!

Олеся снова бросилась навстречу фуре.

Водитель был один, Олеся еле скрыла своё разочарование.

— Чё случилось, красавица? — спросил он её, разглядывая с интересом.

— Мой брат потерял сознание, а я не умею водить, — она жалобно всхлипнула, — И машину я не могу бросить, угонят… Мне бы кого-то… — и совершенно искренне разревелась.

Из-за занавески спальной полки выглянуло сонное мужское лицо.

— Это чей такой нежный голосок? — спросил он дружелюбно, — Как бросить в беде такую куколку? Вытри слёзки, ты мне сердце сейчас разорвёшь, — Андрей, — представился он.

— Оле… Алёна, — соврала Олеся.

— Довезу вас с братом до ближайшего мотеля. Машину бросать нельзя, отморозков в этих краях полно.

— Мне бы доктора, — она снова всхлипнула, — Брат совсем плох.

— Ну, где ж я тебе нормального доктора возьму, Алёнка? В степи-то… Пойдём я сам гляну, я названия всех таблеток знаю. Езжай за нами, Серёга.

Как и обещал Андрей довёз их с Алёшей до ближайшего мотеля, помог довести его до номера, — По ходу пневмония у твоего братишки, антибиотики надо, — заявил ей на прощание, — Давай, лечи брата хорошо.

— А какие антибиотики? — Олеся совсем растерялась. Алёше было совсем хреново: он то приходил в себя, то бредил.

— Пенициллин какой-нибудь. Я в них не разбираюсь…

Олеся осталась наедине с больным. Она снова смочила платок, обтёрла Алёшино лицо, положила его ему на лоб, расстегнула ворот рубахи, укутала почти бездыханного парня одеялом и пошла искать аптечку у администратора.

— Прорвёмся, — шептала по дороге, сжимая кулаки, — Я тебя вылечу.