Глава 10

Мелена

– Ты так популярен? – заметила, снимая тяжелый браслет с тонкого запястья. Мне кажется, по количеству бриллиантов я сегодня затмила всех голливудских звезд!

– Да, Парамаунт хотят снять своего «Изгоя».

Я вышла на широкий балкон, рассматривая голливудские холмы. Время далеко за полночь, а город шумел, как днем. Даже высоко в небе гуляли яркие прожектора, вылавливая ледяные звезды.

– Но ты ведь не выживал на необитаемом острове, – осторожно сказала я, поворачиваясь к вышедшему за мной Марку. Мы вместе уже больше полугода и ни разу не касались темы той злополучной ночи и ее последствий. Я пыталась разговорить его: тонкие намеки и небрежные замечания, но Марк пресекал на корню любые попытки узнать истину. Что плохого в том, что я хочу понять любимого мужчину? Стать ближе. Часть его жизни была огорожена стеной и обмотана колючей проволокой. Меня туда не пускали. Совсем.

– Поэтому я им почти дословно пересказал «Робинзона Крузо».

Я не выдержала и громко рассмеялась. В этом был весь Марк! Он с самым серьезным видом мог «продать» любую идею, убедить в чем угодно, даже если это полнейшая чушь, вторичная и совершенно не актуальная. Ему даже усилий прилагать не нужно, достаточно уверенно держаться.

– Тебе понравился вечер?

Марк повернул меня и расстегнул застежку вычурного колье. Роскошного и баснословно дорогого. Даже среди звезд первой величины на церемонии вручения «Эмми» я чувствовала себя английской королевой.

– Мне понравилось бы больше, если бы за нашими спинами не шептались так громко, – я повернулась к нему и не сдержала упрека: – Ты продолжаешь выставлять меня напоказ.

Беременность протекала на удивление легко: недомогания первого триместра прошли, уступив место незамутненной радости от осознания будущего материнства. Моя фигура еще не отяжелела, но живот прилично выдавал беременность. При правильном выборе наряда ее, конечно, еще можно было скрыть. Но куда там! Марк лично подбирал мне платья на выход, подчеркивая мое положение. Он не стремился скрыть, наоборот, выставлял на всеобщее обозрение свое скорое отцовство. Бульварная пресса взорвалась от этой новости. Они наперебой обсасывали подробности, не стесняясь в выражениях. Всех интересовало как отец отреагировал на известие, что станет дедом.

– Тебя это беспокоит? – магнетическим шепотом спросил Марк, спуская с плеч тонкие бретельки, освобождая тяжелую грудь от лифа. Он осторожно сжал правую, погладив большим пальцем сосок. Они стали такими чувствительными, отзывчивыми. И не только они: между ног тут же разлилось томительное тепло, увлажняя нежные складочки. Да, Марк прекрасно умел уходить от серьезных разговоров.

– Нет, – честно ответила я. Меня это не волновало. Меня другое беспокоило. Марк демонстрировал мою беременность прилюдно, но дома словно бы не замечал ее. Нет, он интересовался моим самочувствием, результатами осмотров и прилетал из офиса в Джорджтауне ко мне на виллу практически каждый вечер, гораздо реже оставаясь в доме родителей на ночь. Но мы не обсуждали возможный пол ребенка, имя и наше будущее. Марк никогда не ездил со мной на обследования и не заострял внимание на изменениях, происходивших с моим телом. Поначалу я даже опасалась, что это оттолкнет его в сексуальном плане, но нет: физически мы стали даже ближе, но эмоционально остались на том же уровне.

Меня в принципе не волновали слухи и сплетни, невидимым шлейфом тянущиеся за моей персоной, меня пугал сам Марк и его холодное равнодушие ко всему, что имело будущее время. Только здесь и сейчас. Не более. Каждый день я боялась, что наше «сегодня» закончится. Рано или поздно закончится. Хорошее не длится долго. Особенно когда направлено во зло. Месть – это зло, даже если мстишь самому дьяволу. Она убивает в первую очередь душу мстящего. Марк не раз говорил, что у него нет души, но я не верила. Если бы не было – со мной он был бы другим. Был бы жестоким похитителем, насильником и чудовищем. А Марк был львом. По-своему благородным, нежным и даже заботливым. Но все-таки оставался хищником, значит, способным на все, чтобы загнать добычу. В моем случае все сделает, чтобы его месть свершилась. Он жил во имя возмездия. Я жила ради него и нашего ребенка. Ради нас я обязана пробить эту стену отчужденности, разделить воспоминания и боль любимого мужчины!

– Марк, где ты был эти пять лет?

Рука, нежно мявшая мою грудь, задеревенела, а лицо стало маской, холодной и бесстрастной.

– Мелена, – меня обдало ледяным ветром от одного взгляда и голоса, – не интересуйся вопросами, если не готова к ответам.

Он отдернул ладонь и широким шагом покинул балкон. Я знала, что за этим последует – Марк уйдет. Оставит меня одну, а когда оттает, вернется. Все это повторялось уже десяток раз.

– Я готова! – бросилась за ним, обнимая широкую спину. – Пожалуйста, доверься мне! Позволь быть рядом. Позволь любить тебя. Пожалуйста, позволь!

– Любить? – с горькой насмешкой уточнил. Затем резко повернулся, обхватил мои плечи, сжимая. – Ты даже не знаешь меня. Кого ты любишь? – жестко спросил, пронзая взглядом. – Кого? Марка, которым я был? Но его больше нет. Нет его!

– Я тебя люблю, – прошептала, поцеловав руку, сжимавшую плечо. – Тебя.

– Меня, значит, – как-то зло улыбнулся он. – А ты знаешь, что делали руки, которые ты целуешь? Которым позволяешь дотрагиваться до своего тела, ангелочек? Знаешь? – жестко встряхнул, требуя ответа.

– Марк…

– Знаешь, где я был? – прижал меня к себе, шепнув прямо в ухо, битым стеклом в душу проникая. – В тюрьме. В самой, блядь, хуевой тюрьме. Твой папочка постарался, мышка. А знаешь, что мне приходилось делать, чтобы выжить? Чтобы выйти?

– Марк, пожалуйста, – я потянулась к нему, обнять хотела.

– Нет, слушай теперь. Ты же хотела знать, – выплюнул, продолжая жестокую исповедь. – Я убивал людей, – Марк резко отпустил меня, – вот этими руками, – вскинул сильные ладони с четким рисунком вен. – Знаешь, как сложно на самом деле задушить человека? – он погладил мою шею, криво усмехнувшись, когда меня дрожь прошила. – А как кишки с влажным звуком вываливаются из вспоротого брюха? Теплые, скользкие.

Я помотала головой испуганно.

– А я знаю, Мелена. Я делал все, чтобы выжить и выбраться, а теперь сделаю все, чтобы отомстить моим врагам. Твоей семье, мышка.

– Я люблю тебя, Марк, – шепнула, не замечая горьких слез, капавших на грудь. Он дернулся, словно я ударила его. Смотрел с неверием, непониманием.

– Что же ты за человек, Мелена? – нервно хохотнул и пальцем коснулся мокрой щеки. – Не противно, что к тебе убийца прикасается?

Я улыбнулась дрожащими губами:

– Позволь мне любить тебя.

Я чувствовала его. Чувствовала, как тяжело дались ему эти признания. Если бы могла, то забрала бы эту боль, избавила от той жестокости, которую пришлось проявить, чтобы стоять сейчас рядом со мной. Мне не под силу изменить прошлое, но я могу попытаться исцелить его, заживить раны, вылечить мечущуюся душу.

– Не нужно меня спасать, малышка. Моя душа уже в аду.

Я порывисто обняла его, прижимаясь щекой к груди, пачкая косметикой белую рубашку. Марк не оттолкнул: нежно обнял, губами прижимаясь к моей макушке.

– Не плачь обо мне, малышка. Никогда обо мне не плачь. Я этого не стою…

Марк

Мелена привстала на носочки и прижалась к моим губам, делясь своим светом, солеными слезами душу встряхивая. Я не понимал мышку. Я вообще нихрена не понимал! Как она может так спокойно касаться меня? Почему не боится? Где отвращение? Как вообще у человека, пропитанного внутренней жестокостью, мог родиться такой ангелочек? Невинная, чистая, незапятнанная даже дурными мыслями. Я столько пытался растоптать ее, уничтожить все чувства ко мне, сделать проститутку, отдающуюся за деньги, а сделал женщину, с которой невыносимо сладко находиться рядом. Мелена скинула кокон и превратилась в бабочку, нежную и прекрасную. И она моя. Мне вручила сердце и душу. Тело свое отдала. Мое семя проросло в ней новой жизнью. Мелена моя женщина, но мы никогда не сможем быть вместе. У нас есть только «сегодня».

Я бережно подхватил ее на руки, продолжая целовать податливые губы. Специально же рассказал в самых жестких подробностях, не смягчая правды о тюрьме и своих «подвигах» в ней. Хотел, чтобы Мелена перестала смотреть на меня как на рыцаря, на бога, которому готова поклоняться. Она не должна любить меня! Я ничего не сделал, чтобы мышка любила меня! А после того, что сделаю, она точно меня разлюбит. Лучше бы ее сердце не открывалось для меня. Так было бы легче. Ей. И мне.

Я уложил ее на хрустящие простыни, медленно провел рукой по бедру, собирая ладонью гладкий шелк. Сегодня мне хотелось любить ее. Не убеждать себя, что это просто хороший взаимовыгодный трах, а просто любить.

Ее тело налилось женственностью, приобрело мягкость и спелую округлость. У мышки была точеная фигурка, а сейчас стала истинно женской. Я губами отметил каждый выступ и каждую впадинку, осыпал поцелуями тонкую шею и плечи, языком обвел пышную грудь, налившуюся, отяжелевшую. Меня пьянил вкус ее кожи, запах с ума сводил. Мелена пахла дикими ягодами. Домашняя девочка пахнет, как лесная сладость.

– Ты такая красивая, мышка, – шепнул, неспешно освобождая ее от одежды. Мне нужно набраться терпения. Усмирить темперамент. Черт, не думал, что это так сложно. Мне до сих пор крышу от нее сносило. Возбуждала она меня. Только она и возбуждала. Это, наверное, какой-то генетический код, истина, вшитая на подкорку или впитанная с молоком матери: по запаху признавать свою самку.

– Я хочу тебя, Марк, – с дерзкой улыбкой произнесла мышка и томно провела пальцами по внутренней стороне бедер, раскрываясь мне навстречу. Мелена научилась соблазнять, заигрывать с пороком, с ума сводить бесстыдством. Вот и сейчас она играла с собой, размазывая соки по половым губкам, и стонала томно, призывно раздвигая ноги. Сучка моя.

Я сорвал бабочку, рывком сбросил смокинг и рванул ремень. Меня вдруг накрыла дикая волна похоти. Захотелось диким зверем на нее наброситься, с первобытной яростью овладеть, сожрать трепетную добычу, но я подавил животный порыв и устроился у нее между ног: поцеловал гладкий лобок и языком провел по всей промежности, невесомо лаская розовую кнопку. Ее вкус изысканной пряностью растекся по нёбу. Бля, так и подсесть на куннилингус можно, хотя раньше вот вообще не жаловал. Брезгливость, чтоб ее!

– Тише, детка, – рассмеялся, когда Мелена высоко подняла бедра стремясь за моим языком. Острее хочет. А острее – это только член. Он у меня заточен как надо. Я лег рядом, перевернув ее на бок, и наконец отпустил бойца на волю. Стиснул крепкие бедра и со стоном врезался сзади, головкой тараня вибрирующий клитор.

– Готова кончить, мышка?

Мелена не ответила, ловя мой ритм. Наверняка, губы кусает от напряжения.

– Или мне остановиться? – я помедлил, хотя у самого сейчас взрыв в яйцах будет. Старые монашки в грязных трусах. Старые монашки в грязных трусах. Обычно это помогает придержать коней.

– Беременных женщин нельзя оставлять без оргазма, – рвано выдохнула Мелена и, поймав мою руку, взяла в рот средний палец: обвела языком и начала заглатывать, будто конец сосет. Меня прострелило от ассоциативного ряда. Еще одной дозой возбуждения накрыло. Я смял ягодицы, вколачиваясь в текущую дырочку на полную, чередуя с жестким массажем клитора. Если бы такая услуга была в прейскуранте цен спа-салонов, то у девок стала бы хитом продаж.

Мелена финишировала первая, тугими стенками стягивая мой болт, ритмично, жарко, сперма фейерверком выстрелила, с искрами и прочей праздничной лабудой. Я прижался губами к основанию шеи, кожу зубами прихватил, красную отметину оставил. Моя.

– Меня мама с детства водила на концерты классической музыки. Она сама была пианисткой. Мне нравилось ее слушать. Когда она играла, то казалась какой-то неземной. Я очень хотела быть похожей на нее.

Я лежал навзничь, Мелена рядом, носом мне в бок уткнулась. Мы просто разговаривали: ни о чем важном, но о самом сокровенном. Мышка делилась прошлым. Хм, меня упрекала, а сама острые углы огибала, как извилистая река. Она зевнула котенком и лениво потянулась. Свободная, расслабленно-пресыщенная, со смелым взглядом и дерзким язычком – такой мне нравилось ее видеть. Больше нет Мелены Берроуз, бледной моли, тени, серой мыши. Правда, мышкой я все равно ее называю, привык.

– Когда ее не стало…

Не стало… – задумался я.

– Ты знаешь, как погибла твоя мать? – осторожно поинтересовался.

– Нет, – шепотом ответила и поднялась, глазами своими ясными завораживая, и слова, как гипнотический бред: – Той ночью я видела ее в последний раз. Отец бил ее, обзывал шлюхой. Так бил, Марк… – взгляд затуманился, увлажнился. Я пожалел, что спросил. – Я пыталась защитить ее, закрыть от него, но не смогла… Больше я не видела маму…

– Не плачь, мышка, – я привлек ее к себе, целуя волосы. Что же за мразь Берроуз? В нем вообще, блядь, хоть что-то человеческое есть?!

– Как ты думаешь, – вдруг подняла голову Мелена, – она может быть жива? Он ведь не стал бы убивать мать своего ребенка? Ведь не стал бы? – а в голосе такая мольба, нужда во лжи. Чтобы продолжать верить в чудо.

Мог, блядь! И наверняка сделал! Он Грея убил! Гордону марать руки не в первой.

– Марк, мы хоронили пустой гроб. Если бы отец убил ее, подстроил аварию или еще что-нибудь, то было бы тело, – зачастила она. – Но его не было! Возможно, он просто выгнал ее, или еще что-то…

– Мелена, – попытался остановить я.

– Если ты думаешь, что он для меня это разыграл, чтобы не считала его убийцей, то ошибаешься. Отцу плевать на мое мнение.

Так, если сейчас узнаю, что он и ее бил, то пристрелю, как бешенную собаку. И похер на мои планы!

– Мелена, – я обхватил ее лицо, жестко фиксируя, чтобы не посмела смягчать правду, – тебя он бил?

Она слабо улыбнулась, потершись щекой о мою ладонь.

– Нет, меня он истязал морально, – и шепотом добавила: – Ты же видел, кого он из меня сделал.

Я прижал ее к себе, укладывая, по самую голову одеяло натягивая. Хватит на сегодня потрясений для мышки.

– Мелена, я обещаю: если твоя мама жива – я найду ее.

Ответом было невнятное бормотание – засыпала она теперь моментально. Я тоже закрыл глаза и так же резко распахнул – в бок что-то толкнуло. Прислушался к ощущениям. Что за полтергейст?! Нет, не приведение это. Это в животе у мышки. Ребенок. Наш ребенок. Мой, – тут же поправился.

Я протянул руку, погладить хотел, но вместо этого сжал в кулак, до хруста, до красных отметин на коже. Это лишняя близость. Ненужная. Слабость, на которую я не имею права. И Мелена – моя слабость, уязвимое место. Теперь я точно знал, когда закончится наша сделка…