Глава 20

Наши дни – Твоя премьера сорвалась из-за него? – холодно спросил Юра. Брат будто заледенел весь. Лицо недвижимое, каменное. – Да. На генеральной репетиции я была. А вот премьера… нужно было приехать пораньше, нанести грим, ну как обычно. С утра я забрала пуанты, вернулась домой к Игнату, и он меня просто не выпустил. Запер. – И изнасиловал, – договорил брат. – Это было именно изнасилование? Оно? Я смогла лишь кивнуть. Говорить больно. Не хочу. Будь моя воля, я бы вообще забыла обо всем этом, как о каком-то ненастоящем кошмаре, вот только проблема вся в том, что это не сон. Это реальность. Игнат не бил меня. Не выкручивал руки. Это не было как в фильме ужасов, где маньяк грязно насилует свою жертву в подворотне, приставив к горлу нож. Я не сопротивлялась даже, думала что Игнат остановится. Просто просила его прекратить, а он… он как безумный был. Он знал, что я не хотела. Я просила меня отпустить, а он… он отпустил меня только тогда, когда закончил. Открыл дверь, и сказал что я могу уходить. И тогда я ушла. Убежала из его квартиры, которую перестала считать своей, когда она в клетку превратилась. Всё буквально в один день произошло, за пару дурных часов. – Сиди здесь. Не высовывайся, – бросил брат, резко поднялся, и шагнул к двери. А я за ним кинулась, забыв про живот, мешающий мне быть быстрой и легкой. Я буквально упала на его спину, обхватила Юру за талию. – Не смей! Не смей, слышишь! – Я его убью, – рыкнул брат. – Слава, мать твою, убери руки. Ты меня не удержишь. Это мы еще посмотрим. Я плотно прижалась к брату, сцепила руки так, что если начнет отлеплять меня – причинит вред, очень уж плотно к его спине мой живот притиснут. Так, что даже больно. И выглядим мы, должно быть, странно со стороны. – Я тебе это сказала не для того, чтобы ты мордобой устраивал. И родители, мама, ты о них подумал вообще? А об отце? – зашептала я. – Юр, нельзя им знать про это. Маму это убьет. А папа? Что он сделает? Глупости. А потом будут меня в жалости своей топить, вот только это мне не нужно. – Ты потому на него не заявила? – брат произнес это через силу, все мышцы его напряжены, подрагивают, и я боюсь, что он снова сорвется. Жалею даже, что рассказала, но, Боже мой, как же я устала уже молчать! – Я все удивлялся раньше, какого хера изнасилованные девчонки не всегда в полицию идут. Теперь начинаю понимать. Только не говори, что ты еще и себя считаешь в этом виноватой. – Я не виновата в том что случилось, – выдохнула я. Руки начало дико ломить, этот рывок до брата многого мне стоил. Но я сказала ему правду. Я не считаю себя хоть в чем-то виновной, и заслужившей всё это. Ошибалась? Да. Все же, мы с Игнатом поторопились жить вместе, и я недостаточно серьезно отнеслась к его особенностям, хоть он мне и рассказал все откровенно. Я просто отбросила это. Но я не виновата. Вот только и сама я себя жалеть не намерена, и другим не хочу позволять это делать. Иначе превращусь в размазню. – Ты должна рассказать отцу. Слава. Ты должна, понимаешь? И мама… она не такая уж слабая у нас. Ты вообще не должна была все это держать в себе, – рявкнул Юра. – Я рассказала тебе, и хватит. Ты ведь останешься дома? У Юрки давно своя квартира, работа, своя жизнь. Я люблю младшую сестренку не меньше брата, но с ней не поговорить по-взрослому. Только с братом. С Верой еще можно, с Женей, но у Жени карьера сейчас на первом месте. А Вера слишком чувствительная. Остается только брат. – Я останусь на ночь. – И не расскажешь родителям ничего, – с нажимом произнесла я, и ослабила хватку. Как раз в этот момент на кухне что-то грохнуло. Сильно. Так, что даже мы с Юрой услышали, хотя до кухни три комнаты, и стены у нас толстые. Брат открыл дверь, и помчался туда по коридору. А я, придерживая живот, побежала за ним. Надеюсь, не упаду. Пусть я и хочу отдать дочь Игнату, но я не собираюсь ей вредить. Юра, конечно, добежал гораздо быстрее меня, и я неловко вошла в открытую дверь вслед за братом. Глаза урывками выцепили картины произошедшего: разлитый кофе под столом; чашка, разбитая точно пополам, так ровно словно её перфекционист распилил; блюдце с профитролями валяется у собачьей миски… И кровь. Кровь на полу. Кровь на папиной майке. На его руках. Кровь на лице Игната, она льется из его брови, из носа. И папа стоит напротив Игната, а тот и не думает защищаться. А мама напугана. Я вижу, как открывается её рот, как она говорит что-то, вот только ни звука не слышу. Словно оглохла. Еще я вижу то, как папа, будто в замедленной съемке размахивается, и снова бьет Игната. И еще, и еще. А тот стоит, и принимает все удары. Сильные. Вот глаз Игната заливает кровью, вот Юра пытается оттащить папу, а мама… мама ничего не предпринимает. Просто плачет, и смотрит на меня. Мамочка… Игнат рассказал. Он всё им рассказал. Зачем? Я ведь просила! Это единственное, о чем я его вообще попросила – не говорить про случившееся. И тогда я бы смогла уговорить родителей не мешать мне отдать Игнату дочь. Да, он сделал мне больно, но своему ребенку он никогда бы вред не причинил, я знакома с его братом, я видела результат его воспитания. Я видела, как Игнат любит брата. А теперь… а что теперь-то? Как мне сказать маме и папе, что я хочу отдать дочь тому, кто меня изнасиловал? Они просто не позволят. Еще один замах по голове, еще один удар, и Игнат упал. И я подбежала к папе… и к нему, к Игнату, выплевывающему кровь. Сама не понимаю, почему, склонилась над ним, испытывая ту же боль, что и он.