Глава 21

Наши дни – Слав, иди… все нормально, котёнок, я заслужил… Игнат оперся на руку, кровь не течет, а хлещет из его носа. Он сломан, всё лицо в крови. Я проклинаю себя за это, но не могу не реагировать. Ненавижу Игната! Я действительно его ненавижу, это не из разряда «так люблю, что ненавижу», я правда его ненавижу. Но на его боль я по-прежнему реагирую как на свою собственную. И ничего с этим поделать не могу. Все еще не переболела. Оказывается, так тоже бывает. – Славушка, пойдем, милая… да как же так, – всхлипнула мама, приобнимая меня. Пытается поднять, оттащить от Игната. Юра удерживает папу, и папа позволяет это только потому что я совсем рядом, иначе Юра бы не справился, папа еще ого-го какой сильный. А я не могу подняться – живот мешает, и накатившая дурнота. И запах крови. Металлический, дурной запах. – Слав, все хорошо, ДА ВЫВЕДИТЕ ЕЁ УЖЕ ОТСЮДА! – повысил Игнат голос. Он сел, прикоснулся к моему колену, и я дернулась. – Не трогай мою дочь, выродок! – Антон, прошу тебя! – простонала мама. – Прекратите. Пожалуйста, просто хватит, – взмолилась я. – Ты рассказал? Игнат? – Я должен был. Прости, маленькая. За всё прости, – Игнат поднялся, стянул майку и начал вытирать кровь. Ко мне не прикоснулся, да вот только его взгляд – тоже прикосновение, он его от меня не отрывает. Всё это – какой-то дурной сон. Может, это и правда сон? Может, я упала на сцене, и не травму ноги получила, а травму головы, и лежу теперь в коме, ловлю эти сны, Игната придумала, и Питер, и беременность? Нет, все слишком реально. Это не сон. Жаль. – Вон пошел из моего дома. Убью! Убью, слышишь, если не уберешься отсюда?! – прорычал папа. Мама помогла мне подняться. – Я вам все как есть рассказал. Заслужил всё, намного больше чем пару ударов заслужил. – Раз заслужил, так что ты здесь еще делаешь? Мало боли ей причинил? – папа выкинул руку в мою сторону. Никогда я не видела отца таким эмоциональным. На его лице ярость и боль, на маму я вообще смотреть боюсь, так горько она плачет – тихо, не навзрыд, а так… так она бы плакала, похоронив кого-то. Я всем своим существом чувствую, насколько маме плохо, и меня это разрывает. Я ведь этого не хотела. Они должны были быть счастливы! Моей боли меньше не стало, когда больно стало маме и папе, так зачем это всё? Зачем Игнат рассказал? Кому он вообще должен? – Я могу позволить себя избить. Посадить. Можете написать заяву, я и скрываться не стану, и адвоката нанимать тоже. Можете даже убить меня, вот только Славе легче не станет. – Зато мне станет, – выплюнул папа. – Сомневаюсь. – За каким хером явился сюда? Стыда совсем нет – смотреть моей дочери в глаза после всего?! – Я всё признаю. И хочу её вернуть. Знаю, как это звучит, прекрасно знаю, – Игнат убрал майку от лица, кровь из носа по-прежнему льется, но уже не потоками, а ручейком. – Но иначе я не могу. Простит, не простит, я должен попробовать, должен всё сделать, чтобы она со мной была. – Она… – Она не будет со мной, – перебил Игнат. – Вы это хотите сказать? Возможно. Девяносто девять и девять, что не будет, я не идиот, и понимаю это. Но я не могу не пытаться вернуть Славу. Вы вряд ли сможете возненавидеть меня сильнее, чем я сам себя ненавижу. В тот день я с ума сошел, буквально. Ни хера не понимал, что творю, а как понял, в ужас пришел. Можете двинуть мне еще раз, можете хоть десять раз ударить, сотню, от Славы я все равно не откажусь. Но вы должны были узнать, что я сделал. – Зачем? – прошептала я. Игнат перевез взгляд с папы на меня. Мне нужно знать, я не понимаю, зачем еще одна жестокость – правда моим родителям. Зачем еще и их убивать изнутри?! – Чтобы тебе помогли. Мне нужно, чтобы тебя спасли, Слава, а для этого нужно было рассказать правду. Сейчас я уйду, – мягко произнес Игнат. – Я остановился в «Хайятт», и если ты решишь, что я должен отсидеть – бегать не стану, и вину признаю. Отсижу. А потом вернусь. Я в любом случае тебя не отпущу, прости и за это. А сейчас мне лучше уйти, а тебе – отдохнуть. И врача вызовите. – Я сам разберусь, что делать с моей дочерью. Пошел вон! Игнат вышел из кухни, и через пару секунд мы услышали, как закрылась за ним дверь. Ушел. – Антон, позвони в нашему доктору, пусть приедет. – Мам, я в порядке. – Ты не в порядке, – прошептала мама. – Ты давно не в порядке. Слава, мы рядом, мы не допустим, чтобы тебя обидели. Переедем, если нужно. И… – Сначала врач, затем полиция, – грохнул папа. Он резко шагнул ко мне, лицо искажено яростью. Думала, обвинять станет, спрашивать, почему не рассказала, кричать, вымещая боль… а он просто обнял. Поднял на руки, и понес в спальню. Врач осмотрел меня, сообщил, что с ребенком и мной все хорошо, но нужно провести день в постели. Родители вели себя так, как я и боялась – были рядом со скорбными лицами, вроде и улыбаться мне пытались, но некоторые улыбки хуже самых горьких слез. Да и мама с папой притворяться не умеют абсолютно. А Юра и не пытался играть, в себе замкнулся, и мрачнел с каждой минутой. Только бы глупостей не натворил. Только бы не пошел в отель убивать Игната. Юрка может, он всегда защищал меня, и когда надо, и когда не надо. Даже сейчас с чувством вины смотрит на меня, словно это он не уследил. Как и папа – на его лице я тоже вину вижу. – Хватит, вы ни в чем не виноваты, ясно? И со мной все в порядке. Я просто не ожидала Игната увидеть, потому так отреагировала. Всё не так, как он вам описал. Он… он, я уверена, сгустил краски. Мам, пап, Юр, слышите? Я просто перенервничала, но всё хорошо. Правда. Успокойтесь уже. – Да, дочка, все хорошо. Спи, – голос папы дрогнул, он поцеловал меня в лоб, и вышел из моей спальни, забрав Юру с собой. Осталась только мама. Зря я Юре рассказала про Игната. Ведь молчала столько времени, так какого черта язык теперь развязался? Никого уже не убедить в том, что Игнат преувеличил свои грехи, брат мне этого не позволит. Может, просто попытаться быть честной? Поймут ли меня? – Мам… – Что? – Только пообещай не плакать, ладно? Я хочу кое-что тебе рассказать. Посоветоваться. Я не знаю, что делать, – начала я, кусая губы. И снова ложь – я знаю что делать, но я не знаю как именно это сделать, а это две большие разницы. – Игнат… он, правда, совершил то, что совершил. – Я знаю. О таком не лгут. Он признался. – Да. И… и я понимаю, что это ужасно, я не собираюсь быть с ним, такое не прощают. Но еще я понимаю, что сама ошибалась, и довела до такого. Он мне еще до начала наших с ним отношений сказал, какой он – тяжелое детство, привычка всех контролировать, ревность, там всё за гранью. А я это восприняла не всерьез. Пожалела его, подумала, что раз Игнат пообещал, то со мной он нормальным будет. А нужно-то было не закрывать глаза, а вместе с этим всем бороться, – я горько улыбнулась. – Не съезжаться с ним, а встречаться, делать маленькие шаги, вместе ходить к психологу. А мы просто прыгнули вместе со скалы, и неудивительно что разбились. – Ты уже ищешь ему оправдания. – Потому что они есть. Я это не сегодня осознала, мам, а гораздо раньше. Я просто закрывала глаза, мне так было удобно. А Игнат боролся, сам себя ломал, и… и не стоит удивляться, что он не выдержал. Сам себя не вылечишь, и на цепи не удержишь. Я это не к тому веду, что прощаю его, а к тому, чтобы ты понимала – он не монстр. Мне он сделал очень больно… очень-очень больно! Но я не стану заявлять на него в полицию. И не хочу, чтобы папа или Юра его били, или убивали. – Девочка моя, – мама ласково провела по моим волосам. Ну вот как мне продолжить-то? Как сказать то, что я хочу?! Может, постепенно как-то? – И детей он любит. Ни чужого, ни своего ребенка он никогда не обидит, наоборот даже. – Ты хочешь позволить ему видеться с малышкой, когда она родится? Ты насчет этого хотела посоветоваться? Дочка, решать тебе, конечно, но не торопись. Он вполне может выкрасть малышку, чтобы вернуть тебя. Мать на что угодно пойдет, чтобы быть рядом со своим ребенком. Боже, какие же болезненные слова. Мама не понимает, как сильно они бьют по мне. Промолчать? Сказать потом? Не растягивать мамину боль, и сказать сейчас? Или встретиться с Игнатом для начала? Есть шанс, что когда дочь появится на свет, я отделю её от воспоминаний, и полюблю. Моя подруга страдала послеродовой депрессией, и два месяца к сыну не могла приблизиться даже, зато потом, как отошла, с рук спускать не хотела. Со мной тоже может такое случиться. Рожу, взгляну на личико дочери, и полюблю больше всего на свете. Я бы хотела этого. Если же нет, то есть три варианта. Растить дочь самостоятельно, быть идеальной мамой, и притворяться, что люблю – это первый вариант. Еще можно отдать её родителям, мама с папой не откажут, и станут воспитывать, вот только как будет себя чувствовать дочь, которая не с родителями, а с бабушкой и дедушкой живет при живых матери и отце? При матери и отце, которые не спились, не снаркоманились, но почему-то не растят своего ребенка. А я буду наезжать к ним, гладить её по головке, и… и ребенок всегда хочет к маме, вот и она будет хотеть, ждать, что я её заберу, искать моей любви. Страдать. Либо же отдать дочь Игнату. Один любящий родитель лучше, чем ни одного. Вот только этого мне родители теперь сделать не позволят. А если я захочу тихо отдать Игнату дочь… нет, все равно не позволят. Найдут. Что же мне делать? Что? Может, время покажет? Может, все же я смогу полюбить дочь, и все эти варианты окажутся в мусорном ведре? Я ведь правда хочу ей счастья. Дети и должны быть счастливыми, раз взрослые не всегда могут. Может, это мое желание для нее счастья, и есть начало любви? Я думала об этом вечером. И ночью, когда просыпалась от жажды и долго не могла заснуть. И утром, когда усыпляла бдительность родителей. Они не хотели выпускать меня из дома, хотели отправиться гулять вместе, но мне повезло – приехала Вера, и с ней меня выпустили. Поняли, что хочу побыть без них. Вера не сдаст. Я открыла непрочитанные вчера сообщения, и сразу нашла одно от Игната. Его номер не изменился, всё тот же. Я набрала его сразу же. И ответил Игнат буквально через один гудок: – Слава, – выдохнул Игнат. – Привет. Ты можешь встретиться со мной? Сегодня. Сейчас. Только не у меня дома, а в сквере Пионеров. – Выезжаю. Вот и поговорим. Маме я не смогла сказать то, что собиралась, это слишком жестоко. А Игнат… в конце концов, каким бы он ни был, плохих советов он мне не давал.