Глава 17. Ника

Я никогда раньше не видела рабочую папку отца. Его не стало в мои восемь, и, кажется, я не совсем понимала вообще, кем он работал. Какой-то строительный бизнес.

Я и сейчас мало что смыслю в его схемах и пометках, кое-где напечатанных, а кое-где написанных ручкой. Но смотреть на это… Сердце просто в клочья рвётся. Почерк папы, его заметки, кое-где зачёркнутые, даже милый смайлик, который зачем-то нарисовал… Всё такое знакомое и родное. Даже не верится, что десять лет назад было оставлено. Столько жизни во всём этом, столько папы…

В глазах темнеет. Новый вдох достаётся с трудом. Его душит всхлип.

Я почти не плакала с момента смерти папы. На меня сразу столько всего навалилось, что я была куда более сосредоточена на состоянии Ани, чем на собственных переживаниях. Меня прорвало только на похоронах — тогда я ревела, изгибаясь в судорогах и чуть ли не оседая на землю. Вдруг стало панически страшно и больно от мысли, что папа больше не придёт с работы, не заглянет ко мне в комнату, не пошутит и не закружит меня…

В тот единственный раз, когда я дала волю чувствам — такое ощущение, что выплакала вообще всё. Потом даже не разговаривала о папе ни с кем толком.

Но сейчас меня снова пробирает. Беспомощно, неотвратимо. Я просто не могу сдерживать слёзы и не сразу даже замечаю, как они начинают катиться по щекам. А потом ещё и колотить начинает, и рыдания сами собой рвутся. И чем сильнее хочу их сдержать, чем больнее кусаю губы, тем сильнее прорывает.

Когда я ревела на похоронах, меня обнимала школьная учительница, удерживали самые разные незнакомые люди. То ли коллеги папы, то ли руководство школы, то ли друзья его или мамы — не знаю, я не вникала. Я будто даже и не замечала, был ли кто-то рядом вообще.

Зато сейчас не заметить и не чувствовать невозможно — меня обнимает Ник. Молча садится рядом, мягко руками обвивает, и в жестах этих столько бережной нежности, что меня ещё сильнее пронимает. Не могу… За что всё это?

Сдерживать рыдания больше не получается, да и я не пытаюсь. Захлёбываюсь чуть ли не в истерике, параллельно Ника то ли отталкиваю, то ли вообще непонятно зачем царапаю. Он не реагирует. Продолжает тепло обнимать, даже когда уже кулаками по груди ему стучу. Не знаю, пытаюсь ли избавиться от его объятий, или скорее от безысходности брыкаюсь. Ведь на самом деле будто даже легче становится немного, чувство, что я не одна, обволакивает. Правда, горькое настолько, что сердце замирает в груди, а потом частит ударами, сгорая от боли.

Плакать при Нике — вот уж последнее, что хотелось бы делать после его признаний. Но я не могу перестать это делать, как и не могу отталкивать его больше. Жалко растворяюсь в моменте, ища утешение у того, кто и является источником мучений.

Как… Как такое вообще возможно? Чтобы мне вот так случайно на жизненном пути попался именно он?

И именно с ним я… В него я…

Сглатываю ком в горле и уже мягко высвобождаюсь — слёз почти нет. И Ник понятливо отпускает. Поднимаюсь с дивана, на него не смотрю. Просто чувствую, что тоже встаёт.

— Ника… — со вздохом то ли начать что-то пытается, то ли просто моё имя произносит непонятно зачем.

На надрыве ощутимом, делая ко мне осторожный шаг. А мне в голову вдруг приходит, что Нику наверняка было больно — не только из-за моих кулаков или ногтей, а из-за всей этой ситуации. И сказать мне о ней ему тоже было тяжело.

Но даже сознавая это, холодно бросаю:

— Не подходи. И не трогай меня больше.

Поверить не могу, что всё это реальность. Сплошное издевательство какое-то… Ник ведь знал. С самого начала знал, насколько тема убийства папы не давала покоя ни мне, ни Ане! Чёрт возьми, я даже решилась на «задержание» и ночёвку в тюрьме лишь бы приблизиться к разгадкам. А он мне любезно «помог», при этом прекрасно понимая, что я их не найду.

Получается, Ник просто пользовался моментом, вот и всё. И ведь видел, как мне было непросто там с ним зависать!

Кусаю губу до боли. Отчим… Да, Ник разобрался с ним, но если бы папа был жив, не было бы такой необходимости. Всё было бы иначе… Мы с Аней были бы счастливы. И мама тоже была бы счастлива. Наверняка её во многом сломила именно смерть папы. Да ещё и от знакомого ей ублюдка, которому, получается, давала повод…

Делаю глубокий вдох и пытаюсь всё-таки посмотреть Нику в лицо. Это звенящее молчание хочется нарушить — повторить свои же слова, только глядя ему в глаза, придавая им более реальный вес. Пока не чувствую, что он вообще уловил. Стоит не шевелясь и молчит странно.

А от его взгляда у меня мурашки по спине. Даже представить не могу, что в его глазах так заставляет сердце сжиматься. Ведь у Ника вполне себе привычно уверенный вид.

— Давай поговорим, — предлагает низким голосом.

Да уж, похоже, мои слова и вправду не имели для него серьёзного веса. Не похоже, что Ник им внял и собирается отступать.

Разрываюсь между желанием просто молча уйти или донести до него это получше, чтобы наверняка понял. Почему-то при этом не уверена, что смогу второе. Чувствую себя беспомощной и жалкой — почему не получается повторить это ему в лицо?

Больше расплакаться тянет. Вот так глупо и снова — при том, что недавно чуть ли не в истерике билась в рыданиях. У меня ещё остались слёзы?

Всё-таки заставляю губы шевелиться. Правда, слова получаются немного другими:

— Поговорим? — сама не ожидала, что скажу это так насмешливо и зло. — Как вовремя. Тебе не кажется, что такие вещи надо сообщать прежде чем…

Осекаюсь. Даже не знаю, как охарактеризовать произошедшее между нами вчера. И вчера ли? Ник вот сразу решил, что я его. И всё делал для того, чтобы я свыклась с этой мыслью и даже… Приняла её?

Пошёл к чёрту. Он знал с самого начала! И это его ничуть не останавливало. Если бы Аня не обвинила маму, продолжал бы молчать и встречаться со мной? Ну или что он там планировал…

— Я боялся тебя потерять.

Вздрагиваю. Как непривычно от Ника-Дикого звучит слово «боялся». Сомневаюсь, что он вообще когда-то его употреблял.

Смотреть ему в глаза почему-то становится сложнее. Ковыряет всё внутри этот взгляд.

— Потерять, — эхом повторяю, глядя на этот раз куда-то в сторону. А потом неожиданно даже для себя смеюсь над этим словом каким-то нервных смехом. — Да я бы и близко к тебе не подошла, если бы знала это с самого начала!

На этот раз Ник молчит. У меня получилось произнести это доходчиво?

Меня чуть ли не колотит. Кажется, самое время просто уйти, прервав всё именно на этой ноте. Но я какого-то чёрта просто не могу уже тормознуть:

— Что ещё? — выпаливаю требовательно.

— В смысле? — он спрашивает растерянно.

— Как ты разобрался с тем мажором? — мой голос звенит от выворачивающих эмоций. — Я хочу знать всё. Все подробности. И не смей мне говорить, что мне этого лучше не знать!

Ник вздыхает, и меня колотит сильнее. Наверное, я просто-напросто взорвусь, если услышу от него сейчас хоть какое-то возражение, пусть даже намёк на него.

Понятия не имею, почему мне настолько важно узнать всё, как будто мне мало. Но жду, усилием воли сдерживаясь от потребности повторить вопрос, вывалить его ещё настойчивее. Задыхаюсь и только могу, что сжимать пальцы.

— Я говорил, что какое-то время зарабатывал подпольными боями, — неохотно и почти безжизненно, но начинает Ник. — Послав мажора впервые, я был один против него и всех его шестёрок, самых приближённых. Никто из них толком не умел драться, но количеством меня взяли. Хотя дрался я так, что были люди, которые впечатлились и не захотели меня бить. Поверили в меня и в то, что мудаку можно дать отпор.

Непроизвольно издаю прерывистый вздох. Я, конечно, всё ещё зла на Ника — и это ещё мягко сказано! — но сердце откликается колющей болью на его слова. Представляю, как он был толпой против всех… Удары…

Кусаю губу. Уж кого точно не стоит жалеть — так это Ника. Не похоже, что та ситуация хоть немного его выбила. Тем более, в него по итогу поверили. Неудивительно — я бы тоже впечатлилась, если бы увидела человека, которого никакими ударами ни сломишь.

Если они, конечно, ограничивались ударами… Верящие в собственную вседозволенность обычно изобретательны в жестокости.

— И в следующий раз вы дали его вместе? — уточняю почему-то хрипло.

— Следующего раза я не ждал. Обрисовал ситуацию Тёме, и мы пришли сразу вместе и сразу к тому самому мажору.

Тёма — это, судя по всему, тот самый друг со шрамом на лице. Скорее всего, далеко не безобидный парень.

И без дальнейших слов понятно, что тот самый их визит к мажору обернулся какой-то жестокой разборкой над ним. Застали врасплох?

— Он не успел окружить себя охраной?

— Вряд ли пресмыкающихся перед ним можно назвать охраной. Но мы действовали резко. Я сразу набросился на мажора, а Тёма взял на себя остальных, чтобы не мешали. — выдавливает Ник.

Вижу, насколько ему не хочется погружать меня в детали. Он и без того говорит без подробностей… Но всё же говорит.

И в целом, недостающие пазлы встают в картинку сами. Понятно, что это был жёсткий мордобой. Возможно, не по лицу, но доходчиво — чтобы папа мажора ничего не заметил, а обнаглевший сынок понял.

Это ладно, сейчас даже больше волнует, как некий Тёма смог взять на себя всех, кто мог помешать Нику? Вряд ли там было три-четыре человека. Как минимум, вся мужская часть группы.

— Как?

— Он умеет запугивать. Особенно при помощи ножа. Самому борзому показательно досталось. — Ник упорно ловит мой взгляд, но я быстро отвожу свой, стоит нам только разок встретиться глазами. А сердце почему-то пропускает удар. — Мы жестили, да, но в итоге все целы и здоровы, — признаёт Ник, чуть поморщившись. — А мажора в буквальном смысле поставили на колени и заставили на видео признать, что он здесь больше никто. Там и народ осмелел, особенно те, кому больше всего досталось от него.

Если мажор по итогу встал на колени и вывалил такое, «жестили» они конкретно. Ещё и унижали его. Скорее всего, ещё и друзей мажора, самых ярых защитников. И да, ещё в тюрьме я говорила Нику, что как бы он ни поступил тогда — это оправдано, но сейчас этого не чувствую. Пусто как-то на душе становится и внутри всё ноет.

Заставляю себя вспомнить, какие «порядки» были при мажоре — да по сути, спаивание девчонок возбудителями можно считать полноценным изнасилованием, да и много других мерзких моментов тоже нечем оправдать. Ник всё это искоренил.

Но если в тюрьме для меня это было весомым аргументом в защиту любых его методов, то теперь даже напоминание себе в мыслях не действует. Я просто хочу быть как можно дальше от всего этого дерьма.

Может, не только мама разучилась после папы выбирать нормальных мужчин, но и я не умею?..

— Поэтому тебя называют Диким? — спрашиваю враждебно, но какого-то чёрта не ухожу.

Зачем мне ещё информация, не понимаю. Как будто мне недостаточно тошно.

— Пошло ещё после первой драки, когда я упорно стоял один против, по сути, толпы. Я не возражал, потому что вполне подходящая кликуха для того, чтобы не рыпались лишний раз.

Горько усмехаюсь: фантазия щедро рисует самые разные кровавые и жестокие детали взаимодействия Ника с этой толпой и с мажором потом. Слишком красноречивая кликуха. Да и не только она… Побитый Андрей. Отчим, испугавшийся настолько, что начал собирать вещи. И это при том, что привык по жизни быть на первых ролях, подавлять, а не шугаться.

Да и вообще, сам факт заработка на подпольных боях уже вполне себе оправдывает кликуху Дикому. Обычный парень не сунется туда. Даже при сильной нужде в деньгах и хорошем умении драться.

У Ника же это не просто хорошее умение — а чуть ли не определяющий навык. Привык всё решать именно им.

«Такие у нашего лидера методы», — всплывают в подсознании слова Андрея и его мрачный безотрывный взгляд мне в глаза.

— И сколько ещё было актов устрашения?

Какого чёрта я всё ещё не ушла? Что мне даст очередной вопрос, ответ на который я вовсе не хочу знать? Я ведь вообще всего этого не хочу. Я не должна быть здесь. Мне нужно просто забрать рабочую папку отца и отнести её Ане.

Боже, как я ей расскажу?..

— Этот самый сильный. Других особо и не понадобилось.

Очередной вздох получается довольно шумным. У меня нет сомнений, что Ник говорит правду — просто чувствую, и всё тут. Но это не особо успокаивает. Раз других не понадобилось, значит, тот был слишком доходчивый.

Ник… Почему я всегда упорно называла его так? Дикий ему и вправду подходит больше. Моё упорное отрицание этого ни к чему хорошему не привело.

Он делает ко мне шаг, и у меня дыхание само по себе какого-то чёрта задерживается. Замираю.

— Я не хотел тебе рассказывать, потому что вся эта хрень тебя вообще никак не должна затрагивать. Вся эта грязь… — Дикий говорит с чувством, слишком явным сожалением и даже отвращением к тому, что я оказалась погружена в это. Подавляю смешок. Думал, я хрупкая принцесса? Да мы с Аней отчасти благодаря ему с отчимом столкнулись и все последствия испытать успели. — Мне хочется беречь тебя, — добавляет Дикий чуть тише, так проникновенно, что сердце замирает и сжимается ноюще.

Призываю разум взять верх. Так себе объяснение. Я должна была просто верить, что всё зашибись, что все его методы оправданы и не пытаться даже вникать в них? Существовать как бы отдельно?

Глушу предательскую мысль, что до сегодняшнего дня, по сути, так оно и было. Я слишком доверяла Ни… Дикому.

— Твои методы мне противны, — заявляю чуть дрожащим голосом, но уверенно и даже жёстко.

— Они действенны.

Внутри всё обрывается. Он ещё и возражает, причём уверенно. После всего этого… Его явно устраивает продолжать именно в таком духе. Возможно, по-другому даже и не умеет.

Хотя почему меня это вообще должно волновать? Я сейчас просто выйду из его дома и никогда больше сюда не вернусь. Понадобится — снова переведусь из универа в другой.

— Усвоил это с детства, да? — зачем-то огрызаюсь, бью как можно больнее: по ситуации с папкой.

Только не знаю, кому этот удар больше — Дикому или мне. Напоминание о произошедшем снова отзывается дрожью по телу. Сколько ещё меня будет колотить?

Непроизвольно смотрю ему в глаза и чуть не задыхаюсь. В них чуть ли не огонь, только не тот, что заставлял меня плавиться ещё вчера. Сейчас он скорее разрушительный, непримиримый, сжигающий дотла. Чуть ли не агония какая-то дикая. Это всё возможно в одном только взгляде?

— Мне очень жаль, — при этом его голос звучит спокойно, хотя и чуть надломано.

Глаза начинают щипать: только сейчас понимаю, что не моргала всё это время, пока смотрела в его. Я думала, мои слова взбесят его, но Дикий сочувствует мне. Это слишком ощутимо. И… От этого только тяжелее. Мне его участие выносить невмоготу.

— Мне тоже жаль, что я допустила всё это, — зачем-то киваю на диван. Надеюсь, хотя бы не краснею вот так глупо, машинально вспомнив, что там было вчера.

Я ведь не только и не столько про секс говорю. И Дикий это явно улавливает. Хмурится, смотрит на меня безотрывно. Мрачный такой. А я ещё непонятно зачем смотрю в ответ, хотя зачем мне что-либо ждать? В этом нет никакого смысла. Да и что он может тут сказать?

— Не руби сгоряча, — всё-таки говорит. Причём самое неуместное и, наверное, даже жестокое в этой ситуации. — Мы нужны друг другу.

Сглатываю ком. Так уверенно заявляет Дикий про «мы» и «друг другу». Бесит, что он до сих пор так думает. А ещё больше бесит, что сердце предательски сжимается, отзываясь на эти слова.

Да какого чёрта? Сколько мы вообще знакомы с этим парнем? Да, он стал моим первым мужчиной — так уж вышло, но разве я не смогу перешагнуть через всё это? Вроде как не привязываюсь так быстро к людям. Я вообще по жизни не так уж доверчива.

— Ты мне уж точно не нужен, — пренебрежительно возражаю и даже усмехаюсь злобно.

Пусть больше наигранно, конечно, — на самом деле, гнев почему-то почти вытесняется горечью. Но вроде бы отвечаю убедительно.

Ещё более убедительно было бы развернуться и уйти на этой ноте. Но я лишь вздрагиваю, застигнутая врасплох звонком домофона. Неожиданно он как-то… И оглушительно в этой звенящей тишине.

— Это доставка, — негромко сообщает Дикий, хотя даже не шевелится в ту сторону. — Позавтракай, ладно?

Вместо ответа сама направляюсь к его входной двери. Не открывать курьеру — скорее всего, это и вправду он — а уйти самой. Давно уже пора. И нечего Дикому изображать заботу по поводу моего завтрака. Ладно, не изображать — проявлять. Правда ни к чему.

Улавливаю, что Дикий идёт за мной.

— У меня нет аппетита, — сухо бросаю, не оборачиваясь.

И чуть не задыхаюсь, неожиданно ощутив его руки на себе. Они буквально сгребают меня, порывисто привлекают к крепкому и горячему телу. Сердце чуть не останавливается.

На какие-то секунды я даже не шевелюсь. Скорее всего, не дышу. А может, даже и не живу вовсе.

— Пожалуйста, Ника…

Дикий вообще сам понимает, о чём меня просит этим треснутым голосом? Поесть? Остаться?

Понять?

В глазах опять болезненно щиплет. Да сколько можно?..

Дёргаюсь, впиваюсь ему ногтями в руки — бесполезно, конечно же. Не пускает. Ещё и лицом ко мне наклоняется, щекочет волосы дыханием, а меня на части рвёт от этого всего.

— Да отстань ты, Дикий, — не выдерживаю, сильнее лягаюсь, рычу. — Я хочу уйти. Пусти.

Он замирает. Да-да, я впервые назвала его не по имени. Заметил. Интуитивно понимаю, что именно это его слегка выбивает.

Слегка — но достаточно, чтобы я вырвалась наконец.

Несчастный курьер продолжает надрывать домофон звонками, а мы стоим какое-то время поодаль. Я ищу взглядом собственную обувь, которую почему-то трудно увидеть: перед глазами всё расплывается. А Дикий шевелится неожиданно и в самом деле дико — неожиданно стучит кулаком по стене. Сильно, наверняка костяшки себе отбил. Больно, скорее всего. Как псих какой-то.

Упорно не смотрю в его сторону и уж тем более не собираюсь интересоваться состоянием его руки. Он наверняка привык себе отбивать кулаки — не об стены, так о лица.

Стук собственного сердца отдаёт набатом в ушах. Такое ощущение, что я сейчас оглохну.

Словно боковым зрением улавливаю, как Дикий молча нажимает нужную кнопку на неумолкающем домофоне. В эти же секунды наконец замечаю собственную обувь. Присаживаюсь на корточки, чувствую на себе взгляд.

— Дверь оставь открытой.

Сглатываю — на этот раз он сказал как-то пусто. И какого чёрта я вообще всё это подмечаю?

Дикий ведь уже не здесь, не в коридоре. Ушёл куда-то. Видимо, чтобы не мешать свалить мне.

Что ж… Открытой так открытой.