Глава 19. Ника

Ненавидеть Дикого не получается. Всё внутри болит от одной только мысли, что именно он был замешан в смерти папы, я злюсь на реальность, проклинаю тот день — что угодно, но не этого парня.

Чёрт возьми, как так можно вообще? Почему вместо того, чтобы сторониться его теперь до конца своих дней, обдумать переход в другой универ или вообще каким-либо образом стереть его присутствие в моей жизни, я колеблюсь с тем, а не зря ли села с девчонкой? Не перегибаю ли?

Сначала действую на эмоциях, а потом какого-то чёрта беспокоюсь, что по этому поводу чувствует Дикий. Не будет ли ему потом сложно с ребятами.

Хотя вообще-то сам виноват, что самонадеянно объявил тут всем, что я типа его и с ним сижу. Перебьётся! Сам пусть теперь и вывозит.

В общем, противоречие в мозгах сплошное. С трудом принимаю каждое следующее решение. Хотя одно понятно — сидеть с ним я всё равно не смогу больше. Я даже когда мимо проходила, не дышала толком.

А ещё весь день думаю, думаю, думаю. Постоянно варюсь в мыслях. Прокручиваю в голосе то роковой день для папы, представляя самые разные картинки, то думаю, каково ему было. Понял ли, что зря побежал за мальчиком? Узнал ублюдка, который его убивал? Знал ли вообще? Было ли страшно, больно…

Пропускаю через себя всё. И ладно бы только связанное с папой — я ещё и о Диком думаю. Без злобы, а с раздирающей горечью.

Что же случилось с ним тогда, десять лет назад? Что за детство может толкать слоняться по улицам и заниматься сомнительными подработками? Что ещё он перенёс? Откуда такой характер?

С одной стороны, это чуткий и заботливый парень, ответственный, сильный, даже добрый. С другой — жёсткий, способный на абсолютно дикие поступки, риски, жестокость.

Сердце сжимается, когда я размышляю о его возможном прошлом, перебирая в уме уже сказанное им вскользь. Картина вырисовывается мрачноватая. Потерял маму рано, совсем ещё ребёнком, отец, судя по всему, не то что на любовь и на заботу не способен — скорее всего, жесток. Иначе бы Дикого не толкало на улицы с детства, да и к подпольным боям вряд ли пришёл бы, чтобы на квартиру отдельную накопить.

Я не должна обо всём этом думать. Это никак не меняет реальность, в которой он поучаствовал в главной трагедии моей жизни. И не только в моей — в жизнях мамы, Ани. Все мы трое тоже немало пострадали.

И как, Боже, какя могу спокойно учиться с ним дальше? Да меня на слёзы пробивает при каждом его взгляде на меня, не говоря уж об обращениях. Делать вид, что Дикого нет? Нереально. И далеко не только из-за его авторитета в универе.

А сейчас мне ещё и спускаться к нему надо будет. Почти как вчера, тоже вечером. Его лаконичное: «Я приехал» отправлено мне уже больше, чем пять минут назад, а я всё никак не выйду.

Вчера я тоже нервничала, но это было приятное волнение. Стояла возле зеркала, чтобы прихорошиться, а теперь — чтобы нацепить на себя как можно более невозмутимое выражение. Настроиться, что вот-вот, и снова увижу Дикого.

Аня пока в ванной. Хорошо, что я выйду именно сейчас, пока сестрёнка не знает, что он тут. Её вчерашняя реакция была слишком яркой — рыдания, ругательства, злость. Боюсь, если бы Аня узнала, что я сейчас к нему спущусь, пошла бы за мной следом. И во что бы это вылилось, не хочу даже думать…

Только эта мысль и толкает меня как можно скорее напялить кроссовки и захватить кожаную куртку — лучше решить вопрос до того, как Аня вообще выйдет из ванной и заметит, что я не дома.

Дикий и ждёт меня так же, как вчера вечером. Стоит возле машины. Не сказать, кстати, чтобы у него был автомобиль какого-то дорогого класса — вполне обычный, но всё же… Своя квартира и своя машина. В девятнадцать лет.

Подпольные бои настолько прибыльные? И если да, то какой же там уровень жесткача и риска в таком случае? Наверняка запредельный. Лёгких денег не бывает.

В груди щемит от этих мыслей, но отгоняю их прочь. Какого чёрта с тех пор, как я узнала об участии Дикого в моей трагедии, настолько вращаюсь в мыслях о прошлом этого парня? Что-то вчера меня не особо волновало, откуда машина и квартира.

— Принёс? — сходу спрашиваю, стремясь успокоить ускорившееся сердцебиение.

Глупый вопрос — я ведь вижу папку у Дикого в руках. А ещё не к месту вспоминаю, что я у него и букет оставила. Хорошо, что его не принёс. А то даже не представляю, как при Ане зашла бы со цветами. Врать не так уж умею — да и у меня на лице было бы всё написано. Я и так про доставку не особо убедительно сестрёнке сказала, что сама заказывала. Слишком уж есть захотелось.

— Конечно, — всё-таки отвечает Дикий и протягивает мне папку.

Беру её, вот только он не разжимает пальцы. Смотрит на меня с выворачивающей душу грустной нежностью — так, что сердце бросается вскачь, а вцепившиеся в папку уже обе руки дрожать начинают. Надеюсь, ему это хотя бы незаметно.

— Ника…

— Не надо, — поспешно обрываю я.

А у самой дыхание сбивается и в глазах щипать начинает от почти вымученного звука моего имени. Не могу больше смотреть на Дикого. Если продолжу — расплачусь.

Боже, почему я в последнее время так часто плачу? Казалось бы, в жизни столько всего уже бывало, а никогда особо сырость не разводила.

— Ты даже не знаешь, что я хотел сказать, — мягко усмехается он.

Сглатываю. Упорно уставляюсь куда-то вправо от него.

— В любом случае, не надо, — надо же, у меня получается сказать это твёрдо.

Дикий шумно вздыхает, но разжимает пальцы. У меня аж руки падают под весом папки — неожиданно он это. Хорошо хоть крепко держала.

— Наверное, ты права, — надломано соглашается Дикий. — Пока не надо.

Это его уточнение слишком ощутимое, чтобы я вот так молча ушла. Он что, рассчитывает, что время настанет? Даже после вчерашнего? Да и после сегодняшнего моего отречения от него при всех?

— Без «пока», — говорю слегка раздражённо.

— До завтра, — только и слышу в ответ почти ласковое.

Ну хоть спорить не стал. Наверное, этого мне достаточно для хоть и сомнительного, но успокоения. Всё равно продолжать этот разговор невыносимо просто. Как и стоять тут перед Диким, совсем наедине, несмотря на выгуливающих собак людей неподалёку.

Не отвечаю ему — разворачиваюсь и ухожу. Чувствую взгляд себе вслед. Вот почему бы Дикому не уехать сразу? Зачем смотрит? Безотрывно причём — ощущение его взгляда не покидает. Причём даже когда уже закрываю за собой дверь подъезда, зачем-то прислонившись к ней спиной и закрыв глаза.

Колотит дрожью. И вроде бы слезами тоже, хотя они упорно застревают где-то в горле. Папка обжигает пальцы. Не уверена, что снова туда загляну. Зачем вообще попросила вернуть? Для Ани? Ну да, она спрашивала, где теперь папка и сказала, что я зря не взяла. Но вроде как это не было призывом к действию.

Слышу, как кто-то выходит из лифта и только тогда прихожу в себя — и сколько тут, интересно, подъезд спиной протирала?

Пора взять себя в руки. Время опять быть сильной, а не раскисать.

— Этот приходил? — Аня встречает меня у самого порога, скрестив руки на груди.

Быстро она сегодня помылась. Услышала, что я ухожу? Хорошо хоть вслед не бросилась.

Уши неприятно режет её презрительное: «этот». Странным образом задевает, будто сестрёнка сейчас меня оскорбляет, а не просто местоимением обозначила парня, невольно ставшего соучастником убийства отца.

— Ань… — устало вздыхаю.

— Что? — недовольно спрашивает она.

А я и сама не знаю, что. Разве собиралась что-то возразить? Или на вопрос ответить?

— Ничего, — только и сажусь, чтобы кроссовки снять.

— Я надеюсь, ты сказала ему, чтобы не приближался больше? — не унимается сестрёнка, перехватив у меня папку, которую автоматом ей дала.

— Он и так не приблизится, — глухо отвечаю, вешая куртку.

Не то чтобы я уверена в своих словах… Но уверена в нём. Дикий понимает, что я чувствую. Он вообще всегда меня странным образом понимал, и это при том, что совсем из другого мира как будто. Поэтому если и приблизится, то, наверное, по необходимости.

«Пока не надо»…

— Он должен сидеть в тюрьме, — обвинительно заявляет Аня, явно недовольная моими ответами.

— За то, что был ребёнком, который хотел выжить? — неожиданно даже для себя возражаю, чуть дрожа от переизбытка и самой непонятных эмоций. — Он не из-за хорошей жизни в детстве по улицам шнырял и соглашался на сомнительные подработки. И не знал, к чему они могли привести.

Как ни странно, Аня не вспыхивает в ответ, а вместо этого смеряет меня внимательным взглядом.

— Сомнительное оправдание, — только и бросает почти обиженно.

Не отвечаю на это. Нет желания продолжать этот разговор. Папа уже умер, и это, к сожалению, ничем не исправить. Только раны себе ковырять.

А тоска и без того рвёт сердце в клочья, и продолжение разговора уж точно спровоцирует слёзы. И без того не знаю, как умудряюсь говорить спокойно. Наверное, ещё ночью в подушку отыгрываться буду: за последние несколько часов плачу больше, чем за все свои прожитые годы.

Пустым взглядом смотрю в стену — как-то нет желания проходить в квартиру. Ни в свою комнату, ни в комнату сестрёнки. Ни даже на кухню, хотя всё, что ела за день: тот самый завтрак, который мне Дикий доставкой отправил.

— Я хочу поехать к маме, — неожиданно решаю. — Ты со мной?

Спрашиваю без особого интереса, для себя уже определив, что в любом случае поеду. Дикий разобрался с отчимом вчера вечером, причём скорее ранним. Уже сутки прошли. Как там она?

— К маме? — торопеет Аня. — Она не удосужилась нам позвонить после моего визита.

Понятная реакция, конечно. Учитывая, что вчера днём (да и сегодня утром) сестрёнка вообще обвиняла маму в соучастии в убийстве. Равнодушие родительницы к происходящему с Аней нескоро забудется — я и не ждала, что да. Мне и самой не сказать, чтобы очень хочется делать этот шаг. Но почему-то чувствую необходимость.

— И того, как ушёл отчим, — напоминаю мягко. Намеренно не вдаюсь в детали, связанные с Диким. Его вообще лучше не упоминать. — Этот день был сильным потрясением для неё. Мы не знаем, как она. И сами могли бы набрать.

Но Аня, конечно, не реагирует ни на какие аргументы:

— Почему именно мы должны?

Вздыхаю. Разуму не переспорить эмоции — вряд ли сестрёнка будет внимать любому моему ответу. Я им сама не то чтобы хочу. Обида на маму не так уж притупилась.

— Здесь нет понятий «должны», — всё-таки цепляю на себя взрослость: в очередной раз. — Ты или любишь человека и заботишься о нём просто потому, что тебе не всё равно, или нет.

— По этой логике получается, что она нас не любит, — язвительно и горько парирует Аня.

Как же ей, наверное, больно… Интересно, она-то плакала сегодня? Пока я была в универе? Сейчас передо мной сплошная враждебная броня вместо сестрёнки.

— Она тоже жертва, — пытаюсь донести. Не убедить прямо сейчас, а просто заронить эту мысль. — Отчим очень влиял на неё, подавлял, по сути, превратил в свою безвольную тень. Она не то чтобы заступиться за нас не могла, а по сути, мыслить сама толком тоже. Так бывает. Ей нужно время, чтобы осознать реальность. Пока ей слишком страшно с ней столкнуться.

Ну да, говорю почти словами Дикого… Но что уж поделать, если тут он прав. И я ведь сразу это признала — как и то, что раньше была слишком занята своими и Аниными проблемами, чтобы разглядеть, в насколько глубокую пропасть погружается мама.

— Хватит додумывать за других людей, кому там плохо, а кому нет, — ядовито откликается Аня, уставившись мне в глаза.

Настолько внимательно и осуждающе, что пробирает ощущением: она знает, что я переживаю и за Дикого тоже. Не уверена даже, что сестрёнка именно о маме это сказала.

Она просто смотрит, а мне уже хочется оправдаться. Сглатываю ком, преодолевая желание защищаться. И уж тем более защищать.

Мы ведь не о Диком говорим. О нём нам лучше вообще не говорить больше.

— Мир не чёрно-белый, Аня. Люди могут ошибаться. Иногда страшно ошибаться. Плохой поступок не делает плохим самого человека, — со вздохом говорю сестре, ловя себя на мысли, что опять какого-то чёрта говорю не столько о маме. Причём на этот раз сознательно.

Мне ведь ни к чему, чтобы Аня его понимала. Мне, в общем-то, и самой ни к чему его понимать. Это только душит, на части рвёт.

— Ты сейчас о маме? — скептически ухмыляется Аня.

Долбанная интуиция сестрёнки. Но вообще-то мои слова действительно относятся к матери, о ком бы я на тот момент не думала предательски.

— Да, о маме.

Боже, как я устала… От всего разом. Потрясение за потрясением — это когда-то закончится? Я уже не вывожу. Тоже не железная, не получается постоянно сильной быть. Как утешать Аню, когда самой хочется на ручки к кому-то сильному и надёжному?

Почему-то при этой мысли представляется именно Дикий, упорно не желая вытесняться кем-то абстрактным. И… как так получается, что даже от представления, что он рядом, чуть не окутывает чувством защищённости?

Мотаю головой, снова за куртку берусь. Раз решила к маме поехать, не стоит откладывать. В любом случае, эта встреча не будет из лёгких. А значит, возможно, перебьёт собой всё остальное. Хотя бы на время…

*****

Спасибо круглосуточным электричкам, я уже в Дмитрове, стою перед нужным домом. Путь не занял особых трудностей, не считая только одну — выходя из лифта, я вдруг поняла, что Дикий мог ещё не уехать и, получается, я пройду мимо него… Но, к счастью, обошлось без этого, хотя я не сразу решилась открыть дверь подъезда. Замерла перед ней либо на несколько секунд, либо даже минуту.

А теперь даже не замираю перед дверью дома, где мы с Аней провели всю нашу сознательную жизнь. Более того — открываю сама. Предусмотрительно взяла с собой ключи. Не хочу звонить в домофон. Не то чтобы боюсь, что мама не впустит, но почему-то так спокойнее. Не хочу встречаться с отпором, для меня и без того не самый лёгкий шаг это всё.

Страха увидеть отчима нет — не сомневаюсь, что он в этот дом больше не зайдёт никогда. Дикий умеет быть доходчивым. Вот только мама… Может, её тоже уже здесь нет?

Руки чуть трясутся, когда вставляю ключ вот уже в дверь квартиры. Не успеваю сделать все нужные обороты — она открывается сама.

Мама всё-таки дома. Смотрит на меня непонимающе. Растрёпанная слегка, не спала явно. Под глазами синяки. Такое ощущение, что и в росте уменьшилась, исхудала вся.

— Привет, — не нахожу ничего лучше, чем просто поздороваться.

Она кивает мне как-то неуверенно. А взгляд её становится настороженным и чуть ли не затравленным. Причём смотрит не столько даже на меня, сколько куда-то в сторону, за плечо мне заглядывает.

Дикого высматривает? Боится его теперь?

Тяжело вздохнув, просто иду напролом, чуть вытесняя её — в квартиру захожу, закрывая за собой дверь. Пусть мама видит, что я одна. Успокоится пускай и настраивается на диалог, а не смотрит на меня так растерянно.

— А где Аня? — глухо спрашивает она.

Не знаю, плакать или смеяться такому наивному вопросу. Аня как бы вчера заходила, но её слушать не стали. Неужели непонятно, почему теперь не здесь она?

— Она не хочет тебя видеть, — говорю почти жёстко.

Мама если и улавливает, то упорно сквозь себя пропускает, а не через. Смотрит на меня всё так же растерянно, ни проблеска осознания или хотя бы сожаления о вчерашнем.

— Что с ней происходит? Наплела мне всякую чушь, — говорит почти недоумённо, обращаясь, как к союзнице, будто я тут об Ане говорить пришла.

Сглатываю. Я, конечно, знала, что мама сейчас упорно в другой реальности находится и в нашу возвращаться не желает, но слышать это в очередной раз почти так же больно, как в первый.

Не представляю, что собиралась ей сказать. Хотела мягко достучаться. Но мягко не получается:

— Серьёзно, мам? Её слова чушь? А по-твоему мы с ней от хорошей жизни ушли из дома и стали жить самостоятельно? Перевелись из любимых школы и универа? — в моём голосе и отчаяние, и желчь. Разве что в плечи ей не впиваюсь, взывая, хотя и тянет хорошенько встряхнуть.

Но мама будто и не слышит моих вопросов:

— А что за парень заходил вчера? Такой злой, я аж испугалась.

— Неважно, кто он, — выдавливаю, ощущая, как ещё чуть-чуть, и сорвусь либо на рыдания, либо злость. Полная непрошибаемость какая-то у мамы, ещё и тон такой, будто правда не понимает, что происходит. — Отчима нужно было избить и раньше. Я бы вообще его убила, — срывается с такой ненавистью, что меня трясёт, а руки сами собой сжимаются в кулаки.

— Ника, ты ведь добрая девочка, — осуждающе говорит мама.

М-да, кажется, она намерена продолжать говорить о чём угодно, но только не о том, что на самом деле происходит.

— Ага, очень, — скептически ухмыляюсь. — Иначе меня бы тут не было тоже, вместе с Аней.

Если мама и понимает, о чём речь, то слишком уж умело и глубоко это скрывает: продолжает смотреть на меня так, будто я просто навестила её после того, как непонятно зачем с сестрёнкой в Москву переехала.

Зато меня собственные слова чуть успокаивают — благодаря им волна раздирающих эмоций чуть отступает. И, проходя вглубь квартиры, почти спокойно говорю:

— Мам, бери себя в руки. Ты избавилась от ублюдка, но это только начало. Займись собой. Если ты снова хочешь видеть свою младшую дочь, ты просто обязана это сделать.

Попутно осматриваю всё вокруг: в комнате разбросаны вещи, прям видно, как отчим чемоданы собирал. Мама с тех пор явно ничего не трогала. И на полу пятна крови. Неплохо его Дикий отделал, сам так не кровил, я ведь видела.

— Я в порядке, — пусто заявляет мне мама.

— Я вижу, — с горькой насмешкой подмечаю. Такое ощущение, что мама тут тупо в одном месте сидела, не двигаясь. Судя по виду, не спала, а значит, просто ничего не делала. Ещё и свет везде был выключен. — Ты хоть ела со вчерашнего дня?

— А почему я не могу видеть Аню? — снова не слышит и не понимает меня мама.

Устало вздыхаю. Даже если я сейчас по пальцам всё объясню, вникнет ли вообще? Явно не хочет.

Но и мне терпеть её непробиваемость уже сложнее. Не могу и не буду делать вид, будто ничего не было.

— Потому что она не хочет тебя видеть, — повторяю с нажимом. — И не захочет, пока ты не осознаешь, что ты натворила.

Мама обиженно хмурится, но я больше не жду никаких её слов, а вместо этого продолжаю:

— Она вчера буквально молила тебя услышать её, к помощи взывала. Никогда не решалась на это раньше, а тут пересилила себя. И ты… — задыхаюсь от новой подступающей волны эмоций. Обида за сестру накрывает так, что приходится прерваться на паузу. Я ведь помню, в каком состоянии Аня выбежала мне навстречу. — Нет, я не допущу вашей встречи, пока ты не станешь снова мамой, а не… — сглатываю, окидывая её взглядом. — Непонятно кем, — срывается тихо, дрожащим голосом.

А она смотрит на меня всё так же безучастно, словно я тут рассуждаю о каких-то отвлечённых, совсем не важных темах. От этого колотит сильнее, и с каждым словом всё сложнее держаться. Теперь мой голос не столько с нажимом, сколько с ожесточением нервным:

— Ты увидишь её снова, когда признаешь, что твой грёбанный муж, этот мудак-отчим, чтоб он сдох… — мне требуется глубокий выдох: трясёт от ненависти. — Что он её… — сглатываю, прикрыв на мгновение глаза. — И на меня напал, вот, — поднимаю на себе кофту.

Как вчера в машине перед Диким… Только в отличие от мамы, он смотрел на шрам, прикасался к нему нежно… А она едва ли увидит вообще, даже если всё-таки посмотрит — её почти мёртвый взгляд всё ещё то ли у меня на лице, то ли вообще сквозь как будто.

— Что ты такое говоришь, — такое ощущение, словно она моим словам ужасается, мол, как я вообще могу такое утверждать.

Не смыслу. Его мама по-прежнему отказывается пропускать через себя. Хотя, конечно, слышит не в первый раз. Я как-то пыталась уже с ней поговорить, да и Аня вчера явно с подробностями взывала.

И хотя разум подсказывает, что вряд ли я смогу достучаться, что тут вправду специалист нужен уже, — душа отказывается смириться с такой реальностью. Это что же, я приехала, чтобы поговорить ни о чём и просто уехать?

— Правду, мама, — чеканю твёрдо и почти жёстко. — Ту самую правду, которую ты упорно игнорируешь, но обязана принять, пока всё не потеряла окончательно.

Она качает головой.

— Ника, тот парень мне не нравится. Мне кажется, он не лучшая компания для тебя.

С меня срывается то ли всхлип, то ли нервный смешок. Серьёзно? Опять о чём угодно, но только не о самом важном?

Ещё и тон у неё такой наставительный, будто она имеет хоть малейшее право советовать мне что-то насчёт парней. Как мама обычная. Ага, как же…

— Да хватит нести чушь! — не сдерживаюсь, срываюсь на почти что крик. — Давай, рассказывай мне, кто для кого подходящая компания. Ты ведь так разбираешься в мужчинах, — насмешливо добавляю.

И сама слышу, каким едким ядом пропитан мой голос. Колотит от всего этого: от собственной почти что жестокости, от непрошибаемости маминой, от неспособности со всем этим справиться… Нашей общей на двоих.

Как ни странно, ответом на мой выпад некоторое время звенит тишина. Тяжёлая, неспокойная какая-то.

Приближаюсь к маме. Улавливаю, как она слегка вздрагивает от этого, но не шевелится.

— Посмотри на меня, — уже почти спокойно говорю, решительно и твёрдо, хотя голос чуть дрожит: — Посмотри, наконец. Я — твоя дочь. И вот что он сделал со мной.

Она всё ещё отказывается посмотреть на шрам, который я показываю, но и на лицо теперь не смотрит. Куда-то мимо. А может, всё это время было так? Теперь, когда мы довольно близко, я совсем не чувствую зрительного контакта.

Но продолжаю:

— Незадолго до нашего отъезда. Ты не заметила кровь на простыне и на полу, да, мам? Не ты ли её стирала? Я ведь в больнице была. Кстати, не подскажешь, как ты объяснила себе моё отсутствие в доме? Оно ведь длилось несколько дней. Или ты не заметила?

Напираю каждым словом, ещё и в лицо ей упорно смотрю. А шагов между нами минимум.

— Ты взрослая и могла быть с мальчиком, — не сразу, но отвечает мама, причём только на вопрос о моём отсутствии.

На остальные явно не хочет. Или не может?

— «Могла быть», — с безжалостной усмешкой повторяю горько. — То есть тебя вообще не интересовало, где я?

Я уж молчу о том, что опыта ночёвки у «мальчиков» у меня в то время не было никогда, и обычно родители не пропускают такие первые моменты у детей. Хотя и без того понятно, что мама сейчас первое, что ей на ум приходит в качестве объяснения выдаёт.

Интересно, хотя бы в глубине души понимает, насколько жалко это звучит?

— Ты всё замечала, — с нажимом обозначаю. — Ты всё видела. И я это знаю.

Мама довольно шумно сглатывает. В глаза мне всё ещё не смотрит. На шрам тоже — впрочем, я уже опускаю кофту.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь, — слышу глухой ответ, совсем тихий.

— Понимаешь, — настаиваю.

— Ты… — она явно пытается что-то возразить, вот только осекается почти сразу. — Ты…

— Ты понимаешь, — перебиваю, непримиримо впечатывая её в реальность.

Мама качает головой, закрывая глаза. На какой-то момент меня чуть не накрывает жалостью: совсем она вдруг маленькой кажется, съёжившейся какой-то, хрупкой.

Но вопреки этому чувству я продолжаю давить:

— Нет, мама, смотри на меня, — требую. — Смотри на меня, чёрт возьми! — повышаю голос, и она вдруг трясётся.

Не сразу понимаю, что не просто дрожит — плачет. Слышу всхлипы, а потом и рыдания. Её глаза ещё закрыты, но теперь мне и не нужно их видеть — и без того понятно, что правда всё-таки настигает маму со всей её неумолимостью.

Её слёзы всё усиливаются, а у меня и самой глаза щипать начинают. Ком в горле такой ощутимый, что ещё чуть-чуть и за компанию с ней рыдать начну.

Не хочу. Не сегодня. Сегодня вечер её чувств — свои я показывать не стану.

Мне требуется несколько секунд, чтобы собраться изо всех оставшихся сил.

— Я запишу тебя к хорошему психотерапевту. Будешь проходить все сеансы, пока он не посчитает нужным, что тебе достаточно, — заявляю почти ровно. А потом, сглотнув ком, всё-таки добавляю почти хрипло: — Я тебя люблю, мам. И прощаю, — слёзы начинают душить, а потому, просто коснувшись её руки, которой она уже закрывает лицо, трясясь в усиливающихся рыданиях, иду к двери. — Ещё приеду, — только и успеваю добавить.

А потом и сама реву — на лестнице, поднявшись на два пролёта наверх.