Глава 25. Ника

Суматоха не заканчивается до самой ночи. То с Ником возятся врачи, то приходит Артём, чтобы отдать документы и ключи, то ребята, чтобы отчитаться обо всём сегодняшнем.

А новости у них хорошие: разговор с отцом мажора действительно удался. И дал мгновенный результат: отчисление ублюдка из универа и отправка его в армию. Сейчас как раз всё ещё идёт осенний призыв, который продлится до самого конца года. И отец мажора сделает всё, чтобы его сынок туда попал. Причём без каких-либо привилегий — исключительно на перевоспитание.

Мы, конечно, сильно сомневаемся, что оно вообще возможно, но в целом довольны результатом. Теперь наш универ станет обычным учебным заведением, без авторитетов и пресмыкающихся. Кстати, о последних: ту компанию шестёрок мажора успешно сломили, многим самим как минимум травмпункт нужен, а ещё каждый трясся и умолял о прощении. Ну почти каждый… Андрей замкнулся в себе, а Марк…

Марк написал в наш чат, что очень раскаивается в содеянном и рад, что обошлось. А ещё признался в причинах, толкнувших его на предательство: оказывается, его матери понадобилась дорогостоящая операция на сердце, и мажор это каким-то образом узнал. Копал под тех, кому доверял Ник — на всякий случай. Вычислял таких, конечно, при помощи Андрея. Не зря тот и на меня периодически давить пытался. В общем, Марка стали шантажировать — либо его мать получит все возможности для этой операции, либо наоборот, Макс добьётся её уничтожения. Конечно, последнее он сделать никак не мог: Ник был прав, говоря, что связей у мажора толком нет, только деньги и выебоны. Но Марк испугался.

И может, его даже понимают остальные ребята, но у меня не получается. Уверена, если бы он рассказал всё Нику, вместе бы точно решили проблему. А выбор Марка — самое настоящее предательство. И тот факт, что он написал в чат, что не будет скрываться и готов к любому решению Дикого, нисколько не умаляет случившееся. Хотя рада, что деньги за операцию матери мажор успел перевести. Она всё-таки не виновата.

Что уж точно не сказать об Ане, которая весь сегодняшний день мне то звонит, то что-то пишет. Не отвечаю и даже не заглядываю. Просто не могу сейчас. Но и не учесть, что она, возможно, слишком волнуется, тоже не могу. Потому даже не глядя на все её пропущенные звонки и тексты, в какой-то момент набираю, что все живы и чтобы пока не беспокоила меня.

После этого Аня держится где-то в час, а потом продолжает названивать и писать. В итоге я вырубаю телефон: всё равно все самые важные новости уже известны, а проблемы в целом решены. Тот же чат мониторить уже ни к чему.

Тем более когда наконец уже суматоха заканчивается, и мы с Ником остаёмся наедине.

Подхожу к нему ближе… Он не спит. И вообще выглядит куда бодрее. Конечно, лицо всё ещё сложно узнавать, да и шевелиться ему толком нельзя из-за перевязок. Но, например, операция, которую предполагал Артём, не так уж нужна. Врачи сказали, что понаблюдают, но пока вполне обходятся каплями и уколами под глаз.

А ещё Ник даже поесть смог, хотя не без помощи врачей. Я в это время тоже на обед спускалась: они настояли.

В целом против моего такого долгого присутствия тут не возражают: говорят, что я благотворно влияю на Ника. От этого греет в груди, ведь мы с ним пока толком и не взаимодействовали ещё. Постоянно был кто-то рядом.

Зато теперь я сажусь совсем рядом, пододвигая стул так, чтобы чуть ли не лицом к лицу быть. Ник на меня смотрит: ласково и жадно одновременно, будто не желая упускать меня из поля зрения ни на секунду. Как, впрочем, и я его. Уверена, что у меня и взгляд похожий. Хотя от его буквально мурашит. Ещё и потому, что, значит, Нику гораздо лучше уже, раз мысли не глушатся болью. Там, в том переулке у заброшки, его взгляд не был таким.

Сглатываю, пытаясь прогнать мрачное воспоминание. Лучше ведь думать о будущем? Тем более что мне есть что сказать. И так много, что даже не знаю, с чего начать. И как…

Хотя самое основное укладывается в три слова. И как они вообще могут столько всего в себя уместить?

Смотрю ему в глаза и уже собираюсь их сказать, как Ник неожиданно вмешивается:

— Подожди.

Вздрагиваю от его негромкого хрипловатого голоса. Такое ощущение, что вечность уже не слышала. Хотя Ник и переговаривался с другими навещавшими его ребятами: коротко, но уже гораздо увереннее, чем тогда, возле заброшки. Но совсем иначе всё, когда он обращается ко мне.

— Что-то не так? — хм, а ведь мой голос тоже негромкий и хриплый. Даже чуть тише, чем у него звучит.

— Всё так, — Ник на мгновение прикрывает глаза, а я пододвигаюсь ещё сильнее. Его что-то гложет? — Просто не хочу опять обрести и тут же потерять, — добавляет он сдавленно и тут же подытоживает: — Ты не всё обо мне знаешь.

Сердце щемит от этого его короткого объяснения. Вспоминаю, как убегала от него, а Ник просил остаться и говорил, что мы нужны друг другу. Конечно, он понимал, почему я тогда не могла иначе. Но что если отнёсся всерьёз и к другим моим словам? Про то, что его методы мне противны, например? Я ведь тогда призывала его к ответу и по остальным вопросам, включая те же разборки с мажором.

Но после того как я сама увидела, на что способны те уроды, я любые методы считаю оправданными. Да и тогда, в тюрьме, ведь говорила ему об этом. И знаю, что Ник может быть жёстким. Принимаю в нём это. Принимаю в нём всё.

Издаю прерывистый вздох, собираясь с мыслями, чтобы убедить его в этом. Или ладно уж, пусть говорит, что хотел? Если Нику будет спокойнее услышать моё: «Люблю» после раскрытия всех карт, то так тому и быть.

— Что бы ты ни сказал, это не изменит сути, — уверенно и нежно предупреждаю, глядя ему в глаза.

Ник усмехается — как-то по особенному тепло. Но серьёзнеет быстро.

— Мой отец непростой человек, — со вздохом и явно неохотно сообщает. — Криминальный авторитет, которому всё сходит с рук.

Ник умолкает, хотя это явно лишь начало. Ему тяжело говорить из-за ран? Пусть и обработанных, но сильных. Или причина другая?

Как бы там ни было, эта информация меня не удивляет. Я ведь ещё в тюрьме заметила реакцию Ника на мои слова про «чьего-нибудь сына». И подобная мысль у меня тоже была. Тем более после того, как он сказал, что не хочет быть похожим на своего отца — и так понятно было, что там не божий одуванчик. Да и по детству Ника, толкающему его на всякое разное, тоже…

Мягко тянусь к его щеке ладонью, слегка поглаживая. Просто потому что хочется коснуться, хоть как-то тепло и уверенность передать. Обычно это от него исходит и меня обволакивает, окутывает и будто обнимает — а сейчас явно ему нужно. Ник закрывает глаза и прислоняется к моей руке чуть сильнее, слегка трётся. А меня мгновенно затапливает новой волной нежности к нему.

Как он вообще может думать, будто я ужаснусь тому, кто его отец? Ник ведь построил свою жизнь на противоположном всему, что связано с миром этого явно жестокого человека. И неважно, какими методами — но это так. И мне даже подтверждения этому не нужны, как и дополнительные детали.

А что до генетики… Характер ведь по крови не передаётся. Только если не психические отклонения какие-то — а у Ника явно не тот случай. Формируясь в не самой благополучной среде, он пошёл по другому пути и только сильнее становился, а не сломался. И всё это лишь повод гордиться им.

Молчание затягивается — пора бы мне ему озвучить хотя бы часть этих своих мыслей. Приободрить. Но не успеваю — Ник открывает глаза и говорит:

— Он бил меня в детстве. После смерти матери. Я был ему в тягость, но при этом типа наследник, потому был нужен.

Рука, поглаживающая ему щеку, замирает. Да что там рука — я вся застываю. Небрежно звучащие слова Ника ужасают: конечно, я уже догадывалась, причём давно. Но слышать это… Ножом по сердцу. Могу себе представить, сколько всего стоит за этими признаниями. Если Ник с раннего детства предпочитал на улицах и непонятно где ещё время проводить, а не дома.

— Это ещё ладно, но я видел, как у него всегда решались дела. Совсем в детстве мало понимал, и мне казалось крутым, что отец может всё, убедить любого, оставаться безнаказанным и помогать таким же ублюдкам, — Ник морщится: то ли от боли, ведь его голос звучит всё ещё неокрепшим, и долго разговаривать явно тяжело, то ли от смысла сказанного. Виснет небольшая пауза, которую я почему-то не решаюсь нарушать, хотя и хочется в то же время. — Потому даже когда сбегал от него и стремился жить отдельно, в чём-то переминал привычки. Пока не случилось, что стал соучастником убийства. Как отрезало. Отвращение к его образу жизни теперь.

Он имеет в виду моего папу… Ещё в тюрьме был намёк, что десять лет назад и в жизни Ника случился поворотный момент. Так уж совпало, что для нас обоих он был связан с одним и тем же событием.

И эта тема всё ещё остаётся между нами… Обсудим тоже. Я отвечу на его вопрос, заданный мне в машине. Теперь мне есть, что сказать. Я ведь уверена.

— Я не пользуюсь его связями и мне вообще похрен, где он сейчас и чем живёт. Мы чужие. Но… Мне стыдно, что он мой отец, — вымученно продолжает Ник.

Кажется, он думает, что я могу судить его за это. Просто за то, кто его отец? Типа я сама вся такая принцесса и из исключительно добропорядочной семьи? Да даже будь это так — это неважно. Мы — это мы, а не наши родственники.

Хорошо хоть его ублюдок-отец не портит сыну жизнь, а ведь явно мог бы с его полномочиями. Позволил Нику идти своим путём? Хотя скорее смирился. И, видимо, потому, что встречал слишком уж жёсткое сопротивление.

Снова глажу Ника по щеке. Хватит мне уже молчать, тем более когда он напряжённо ловит мой взгляд.

— А у меня вот сестра непростая, — стараюсь сказать это с пренебрежительной ухмылкой, давая понять, что родственные связи не так уж важны. Но у меня не особо получается: горечь от поступка Ани сразу даёт о себе знать. С трудом перестраиваюсь на то, чтобы продолжить приободрять Ника, которому явно важно моё мнение: — И мать ошибалась. Конечно, это не сравнится с тем, что было у тебя, но ты ничуть не похож на своего отца и за него не в ответе.

Чувствую, как у Ника чуть сбивается дыхание, когда он слегка поворачивает голову так, чтобы коснуться моей ладони губами. Лёгкий тёплый поцелуй заставляет сердце чуть ли не выпрыгивать из груди. Этот его жест кажется таким интимным, что дыхание затаиваю. В его губах столько нежности и трепета… Что-то новое. Раньше между нами было многое, но сейчас совсем всё по-особенному воспринимается, даже ещё острее, чем наши первые касания друг к другу. Вот-вот, и мои глаза снова станут влажными.

— Я бывало жестил, — всё-таки продолжает Ник, но я чувствую, что эти слова ему уже проще даются. — По-всякому. Хоть и с моральными уродами, но это было ещё до универа.

— Добро должно быть с кулаками, — тут же парирую, причём уверенно.

Мы всё ещё смотрим друг другу в глаза, и я уже вижу в его взгляде знакомый довольный блеск. Но при этом Ник всё равно возражает мне с ухмылкой:

— Я не такое уж добро.

— Ты самый лучший, — горячо возражаю.

— Ника…

Не знаю, что на этот раз в моём имени — Ник всегда произносит его так, будто это не просто набор букв и очень многое значит. А сейчас так вообще от этого звука сердце щемит, но мне ни к чему выслушивать дальше любые его возможные предостережения. Я и так долго ждала. Да и вижу же, что основное уже сказано. По крайней мере, им…

Качаю головой и тут же говорю, чувствуя, как в груди волнующе сжимается:

— Я тебя люблю. И папа бы меня понял.

Перехватывает дыхание от безотрывного взгляда потемневших зелёных глаз. Собственные слова кажутся одновременно и чертовски недостаточными, и настолько весомыми, что заполняют всё вокруг. Ник улыбается: почти как на нашем первом свидании, тепло и счастливо. От этого даже как будто раны на его лице пропадают, не вижу их сейчас.

— И я тебя люблю, — Ник тянется рукой к моему лицу, уверенно, но явно медленнее, чем обычно. Видимо, это не самое простое для него действие, а потому склоняюсь сама. — Очень, — это он добавляют уже ниже, тише, почти мне в губы.

Ник чуть тянет меня на себя, явно желая поцеловать. И я тоже очень даже за, но, во-первых, губам его тоже досталось, а во-вторых, мне что, наваливаться на него сверху? На такого раненного?

Опираюсь рукой рядом с ним и мягко напоминаю:

— Осторожно.

— Уж на это я способен, — почти недовольно и твёрдо возражает Ник.

Ну всё, теперь он храбриться начинает. Не сдерживаюсь от улыбки, а потом сама его целую: бережно, почти невесомо. Хотя тут же чувствую его руку у себя в волосах, привычно и кайфово массирующую мне затылок и одновременно ближе притягивающую меня к Нику.

Целует он меня так, что это даже не ответ, а перехват инициативы. Вроде бы нежные касания губами губ, но и с лёгким вызовом. Демонстрирующие, что «уж на это он точно способен». А я не всегда успеваю контролировать, чтобы обошлось без дополнительных травм или боли: слишком уж увлечена одним только фактом, что мы целуемся. После всего, что было… Без необходимости тормозить или скрывать тот факт, насколько мне это нравится. Без чувства вины или горечи.

Шевелю губами в ответ, но не позволяю Нику углубить поцелуй: мягко отстраняюсь. Он что, вообще забыл про своё состояние? Я ведь чувствовала привкус крови. Как бы мы не разбередили только недавно обработанные раны.

— Тебе не больно? — обеспокоенно спрашиваю, глядя на его пострадавшие губы и упорно не ложась сверху, хотя он всё ещё тянет на себя.

И, кстати, уже не так слабо, хотя явно прилагая усилия. По нему не скажешь, но интуитивно это чувствую. Так же, как понимаю, что ему пора бы поспать.

— Наоборот, — при этом многозначительно и убедительно заявляет Ник.

И мне, конечно, приятно, что он в любом состоянии так ко мне тянется и заряжается одним моим присутствием. Но я ведь вижу, что ему ещё восстанавливаться и восстанавливаться. Потому хотя бы мне стоит проявить благоразумие.

— Сомневаюсь, — качаю головой и осторожно высвобождаюсь из его рук.

— Правда, — серьёзно возражает Ник, но всё-таки поддаётся моим движениям.

Видимо, и в самом деле ещё совсем не настолько окреп, как пытается показать. Не удивлюсь, если ему каждое движение пока не только тяжело даётся, но и болезненно.

Да, ему нужно поспать: и я даже не сомневаюсь, что скоро как раз уснёт. Да и мне пора бы… Уже ночь.

Конечно, мне не позволят остаться тут в больнице в это время. И так сейчас еле выкрала такую возможность. Да и рассуждая объективно, не могу я тут постоянно виснуть. Универ и работу никто не отменял. А значит, мне придётся… Вернуться домой?

Мысль увидеть Аню снова заставляет напрячься всем телом. Но вдруг вспоминаю, что Артём уже вернул Нику ключи от квартиры. Что если…

— Можно я пока побуду у тебя дома? — тут же озвучиваю пришедшую в голову мысль.

— Можешь вообще ко мне переехать, — без колебаний и сразу отвечает Ник, как будто даже не удивившись вопросу.

Неожиданное предложение. Но заманчивое… Каждый день быть с ним, вместе просыпаться и засыпать, идти в универ тоже вместе…

Я собиралась лишь временно побыть у него, своеобразно взяв передышку от Ани, но его идея с каждой секундой нравится мне всё больше. И впервые в жизни я не раздумываю над её разумностью — хочу, и этого достаточно.

— Так и сделаю.

Ник мимолётно улыбается, но почти сразу серьёзнеет:

— А сестра?

Отвожу взгляд. Слышать от него вопрос об Ане даже как-то странно. С толку сбивает и ковыряет всё внутри. Учитывая, как она с ним обошлась…

Боюсь начать эту тему. Не хочу.

— Разберусь, — выдавливаю почти резко.

Конечно, Ник улавливает. Смотрит на меня, рукой руки касается, чуть поглаживает.

— Если что, я уже её простил, — так и слышу, как он пытается сказать как ни в чём не бывало, будто об обыденном пустяке. — Итог мне нравится, — ухмыляется.

А я по-прежнему на него не смотрю. Не могу сейчас. Боюсь, что расплачусь опять. И так при любом упоминании Ани у меня теперь надолго будет перед глазами то, как Стас тащил избитого Ника чуть ли не на себе.

— А я не простила, — прекрасно отдаю себе отчёт, что говорю жёстко. Но иначе о сестре и не получается пока. — И не говори ничего по этому поводу.

Ник чуть сжимает мне руку, пока я кусаю губы, стараясь сохранять спокойствие. А потом он просит хриплым шёпотом:

— Иди ко мне.

Поддаюсь сразу: это слишком нужно. Ещё чуть-чуть, и мысли об Ане полностью заполнили бы, и я вряд ли вывезла. Зато сейчас они почти стираются, когда меня мягко целует: в щёку, губы, даже в нос. При этом гладят по волосам как раз так, как мне нравится и успокаивает. Хотя меня вообще один только факт, что я чувствую прикосновения Ника, мгновенно обволакивает и закрывает от всего остального. А он ещё чуть вдыхает мой запах где-то в районе виска, отчего мурашит всю кожу.

— Невозможно от тебя оторваться, — шепчет, но я ведь чувствую, как движения его рук слабеют.

— От тебя тоже, — ласково сообщаю, глядя ему в глаза. — Но всё потом. Сейчас спи, набирайся сил, — настаиваю.

Тем более что в палату уже заходит врач.

*****

В первую очередь я еду именно к себе: лучше собрать вещи ночью, когда Аня, возможно, спит. Вряд ли, конечно… Учитывая, как часто она мне звонила и писала, наверняка встретит. Но лучше я разгребусь с этим сразу.

Не может быть, чтобы она не понимала, на что ведёт Ника. Ради моей безопасности? Ей пообещали, что меня в этом случае не тронут? Сомнительное оправдание. А если бы мы с ребятами не успели?..

Я даже не представляла, что ненависть настолько жрала Аню. Но копаться в её душевном состоянии мне впервые за долгое время даже не хочется. Пусть сама.

Стоит мне только начать поворачивать ключ, как дверь распахивается сама. Аня что, дежурила возле неё? Кинулась сразу, как услышала звук?

Нет, наплевать. Даже если и так. Не буду и думать об этом.

— Ника… — потерянно проговаривает Аня. И тут же, всхлипнув, тараторит: — Боже, Ника! Ты не отвечала на мои звонки. Я уже хотела тебя искать пойти!

Пресекаю её восклицания суровым взглядом, хоть и смотрю при этом словно сквозь. Вообще-то я предупредила, что просто не хочу говорить, а не в опасности. И о том, что все живы тоже сказала. Хорошо хоть она и вправду не попёрлась меня искать.

Может, даже и не собиралась — а просто так говорит, чтобы придать вес своему беспокойству. Но я по его поводу не испытываю никаких сожалений. Сейчас я на них просто-напросто не способна.

Просто иду в ванную: сначала возьму всё своё отсюда, это самое простое. Потом уже в комнате придётся подольше застрять.

— Да, я знаю, что ты просто не хотела говорить, но нельзя так исчезать… — жалобно признаёт Аня, идя за мной вслед. — Как ты? Как… Он?

На последнем вопросе её голос заметно дрожит, да и пауза перед «он» тоже достаточно ощутимая. Прежняя я бы сразу за это ухватилась как за доказательство чувства вины. Но сейчас мне больше всё равно, что там испытывает по поводу своего поступка Аня. Его сути это не изменит. И мне настолько больно, что она пошла на такое, что всё прочее меркнет враз.

Собираю все свои тюбики из ванной. Зубную щётку решаю не брать: лучше новую куплю. Как и всякие подобные мелочи. Полотенце тоже ни к чему: у Ника, видимо, хватает. Когда я в первую ночь у него оставалась пьяной, он мне в ванной всё новое оставил.

Аня шумно сглатывает, следя за моими действиями, когда я уже направляюсь со всем собранным в комнату. И там, конечно, сразу к гардеробу подхожу: в первую очередь чтобы чемодан достать.

— Что ты делаешь? — в её голосе отчётливо слышно отчаяние.

Уверена, что всё Аня уже поняла. Да и в моих действиях запутаться сложно: с каждой секундой они всё более очевидны.

— Собираю вещи, — всё-таки отвечаю, не глядя на неё.

Наверное, пока одежду всех сезонов брать не буду. Да и в чемодане не поместится. Пока возьму часть, а потом потихоньку дособираю — в школу-то Аня должна будет ходить. Постараюсь выкроить это время.

Отгоняю кольнувшую на секунду мысль, что, возможно, сестра и в школу ходить перестанет, если совсем одна тут останется с угрызениями совести. Это ведь больше не должно меня волновать. И так всегда слишком пеклась о её чувствах.

— Зачем? — совсем тихо спрашивает Аня через ощутимую паузу.

— Переезжаю к Нику, — спокойно сообщаю я, раскрывая чемодан.

Озвученное сестре однозначно принятое мной решение словно сил придаёт. Настолько укрепляюсь в нём, что мне даже всё равно на то, как она неуверенно замирает и мнётся.

И к счастью, всё же не спорит. Более того, хватается за самое важное в моих словах:

— Значит, он в порядке?

Почему-то мне не хочется обсуждать с Аней состояние Ника. Как и не хотелось обсуждать её поступок с ним. Но всё-таки выдавливаю:

— Он в больнице.

— Какой? — тут же спрашивает Аня.

Впервые за всё это время смотрю на неё. Её лицо чуть раскраснелось, взгляд взволнованно бегает, не может выдержать мой. Она кажется такой разбитой, что аж сердце сжимается: но совсем ненадолго. Чем дольше я смотрю на сестру, тем ярче в голове воспоминания об избитом Нике и тех ублюдках, которые толпой на одного.

— Я не хочу, чтобы ты знала, — в итоге без колебаний выдаю.

И даже объяснять это не буду. Ни ей, ни себе.

Аня поджимает губы и, кажется, едва сдерживается от слёз.

— А как я тогда перед ним извинюсь? — напряжённо спрашивает, глядя на меня со страхом.

Припоминает мне мои же слова, что хочу слышать её извинения перед Ником. Сомневаюсь, что Аня на самом деле стремится их высказать. Уверена, ей скорее не по себе будет перед ним показаться ещё раз. Слышу это в её натянутом голосе, вижу в испуганных глазах.

Отвожу взгляд — снова принимаюсь за сбор вещей.

— Найдёшь потом способ, — сухо бросаю. — Пока оставь нас в покое.

Аня растерянно подходит ко мне, но останавливается на полпути. Не решается дальше.

— И что мне делать? — спрашивает треснуто.

Интуитивно чувствую, что это не столько про Ника. Да, Аня не привыкла жить одна, да и не должны дети в тринадцать лет так делать. Но у нас ведь есть дом. Не эта съёмная квартира, а наша. И мама уже давно в себя пришла, причём неоднократно пыталась помириться с Аней. Прощения просила, встречи искала. Я видела, что всё это искренне, но не давила на сестру, занимала нейтральную сторону.

— Что хочешь, — тяжело вздыхаю. — Но я оплачивала лишь этот месяц, в начале следующего тебя в этой квартире уже быть не должно. Помирись с мамой, сколько ещё она будет пытаться с тобой связаться и ждать, когда созреешь? — бросаю на Аню взгляд и прям вижу, как её коробят эти слова, чуть ли не передёрнуться заставляют. — Хотя решай сама, просто без меня, — добавляю безучастно.

Мне ведь и вправду всё равно. Съехать из квартиры она и в тринадцать способна. А вариантов, куда ещё поехать, у неё нет. Да, иногда Аню толкает на безрассудные поступки, но вряд ли это будет тот случай. Не найдёт, куда ещё деться. Да и если уж честно, то совсем забивать на неё я не собираюсь — так или иначе буду в курсе, при необходимости вмешаюсь. Но не хочу. И пусть Аня думает, что и не буду.

Судя по всему, в это она верит. Нервно заламывает себе пальцы, шмыгает носом, переминается с ноги на ногу.

— Скажи хоть, где ты теперь будешь жить, по какому адресу?

— Зачем? — пусто интересуюсь.

Телефонная связь есть — этого достаточно.

Вздрагиваю, услышав довольно громкий всхлип. Аню трясёт, прорывает в рыданиях. Но я упорно не смотрю в её сторону, держусь. Снова и снова вспоминаю окровавленного Ника.

— Ты теперь меня никогда не простишь? — в её голосе столько боли, что я на мгновение закрываю глаза.

А открыв, снова берусь за вещи.

— Я пока не хочу тебя видеть, — только и говорю.

Аня ещё некоторое время, замерев, стоит в моей комнате. А потом резко выбегает, и я даже за стенкой слышу её рыдания. Не реагирую: продолжаю заполнять чемодан самым необходимым. Очень скоро у меня даже получается абстрагироваться от звуков плача настолько, что тот будто прекращается.

А потом, даже не зайдя к Ане и не попрощавшись, я ухожу.