25. Сашка
— Ром, вы где? — я нервно сжимаю корпус телефона повлажневшей ладонью.
Голос падает на пару тонов ниже из-за липкого неприятного волнения, распускающего свои ледяные щупальца у меня в груди. Сейчас так происходит всегда, стоит мне услышать или увидеть мужа. Уже почти не мужа. Совсем скоро бывшего. Понятно, что после всего случившего мы чуть ли не кровные враги, но, оказывается, нас с Гавом связывает так невероятно много, что не общаться совсем просто не получается. Хотя все возможные коммуникации сведены к жесточайшему минимуму. В основном мы обходимся вотсапом и смс, но я уже два раза написала, а этот козел не ответил. И даже не прочитал. А у него мои дети!
— Ром? — требовательно повторяю в трубку, перекрикивая назойливый посторонний шум в динамике.
— Мы на скалодроме, Саш, не ори! — раздраженно рычит бывший муж в ответ.
Я сглатываю, прикрывая глаза и считая до трёх. Нет, ну он как будто специально! Не могу!
— Ром, какой на хрен скалодром! Ты их два часа назад из бассейна привезти был должен! Я же жду, твою мать! Предупредить нель…
— Ты ж трахаться идти собиралась! Вот и иди! — перебивает меня Гав, и я буквально вижу, как в этот момент он хмурит брови, скрипнув зубами. В груди что-то болезненно щелкает от того, как четко я могу представить его эмоции и лицо, — Я с детьми сам разберусь. Вообще пусть у меня сегодня ночуют.
Рома постепенно сбавляет градус нашей милой беседы, переходя на деловой тон, как происходит с ним всегда, когда ему надо обсудить что-то касаемо детей.
— Они только на батуты пошли, пока напрыгаются, — спокойно вещает он, — А потом ещё в кафе по-любому захотят. Нет у меня желания их ночью за город тащить…
И потом опять зло добавляет.
— Да и хоть наебешься всласть с гориллой своей…
Я сдавливаю корпус телефона с такой силой, что искренне не понимаю, почему он ещё не треснул… Глубокий выдох…Мне плевать…Пусть думает и говорит, что хочет…
— Хорошо, пусть у тебя ночуют, — заявляю позвякивающим льдом голосом, — Только чтоб белобрысой шалавы там рядом не было. Она к тебе ещё не переехала?
— Не твоё дело, — ехидничает Гав. Берет секундную паузу и добавляет тише, — Не ссы, Сань, не будет. Кольке завтра же ко второму уроку, да?
— Да… — я устало тру переносицу, прикрывая глаза и идя на третий круг по комнате.
— Ладно, Олежку поцелуй там за меня…
— Поцелую…
Гудки. Я медленно отрываю телефон от уха. Невидящими глазами смотрю на гаснущий экран. Всё настолько дико и неправильно, что последнюю неделю я хожу будто бы во сне. Просто не могу это переварить, осознать, принять как реальность. Мой мир рухнул, и я ничего не хочу. Не хочу разгребать эту гору осколков, не хочу строить новый. Рената говорит, что я отлично справляюсь, но это даже звучит смешно. Я не справляюсь… Я оглушена и всего лишь не знаю, как реагировать. Потому выбираю не реагировать никак…Иногда нутро скручивает острой режущей болью, как вспышка, как разряд. Но потом вновь наступает апатия и тоскливое равнодушие. Я целыми днями лежу и пялюсь в потолок. На работе взяла отпуск за свой счет на две недели. Подумываю над тем, чтобы вообще уволиться…Не хочу работать с НИМ в одной сфере. Не хочу пересекаться. Ничего не хочу…Что буду делать? Я без понятия. Поеду в Италию, как героиня "Ешь, молись, люби" и буду тоннами поглощать пасту и заливаться сангрией. Наверно, так… Только дети…Не уверена, что Ромка подпишет мне разрешение на вывоз их на ПМЖ за границу. В общем, не знаю ничего…Ничего.
Кидаю взгляд на часы, нервно кусая губы. Чёрт, опаздываю уже. Хабиб предлагал за мной заехать, зря я отказалась. Просто подумалось, что странно будет просить отвезти меня обратно после того, что я собиралась ему сказать. А вызывать такси я не люблю.
— Маш, ну я пошла? — заглядываю в детскую, где няня с Олежкой играют в паровозики.
— Конечно, Александра Викторовна, у нас всё отлично, — кивает Мария, поднося ко мне сына, чтобы я поцеловала его на прощание.
— А это от папы, — обнимаю сыночка крепко-крепко, зарываясь носом в его мягкие волосы и чмокая в макушку.
***
— Что ти скромная такая, Иерди? — фыркает возмущенно Хабиб, ударяя себя по широко расставленным коленям, — Нармальна закажи, а? Салат- шмалат…
Я смеюсь, смотря на него с обычно не присущей мне теплотой. Мысленно я уже попрощалась, и сейчас сидеть напротив этого в принципе глубоко симпатичного мне человека — это как листать старый альбом с фотографиями.
— Давай лучше кальян закажем? — предлагаю компромисс, откидываясь на мягких подушках и буквально утопая в них, — Есть я точно не хочу.
— Давай, какой?
— Не знаю, ты лучше разбираешься… — я тру лоб, слабо улыбаясь.
Хабиб кивает и, подозвав нетерпеливым жестом кальянщика, что-то быстро тараторит ему на своем. Я щурюсь, лениво наблюдая за ними. Это мой первый выход в свет после недельного добровольного затворничества. И я ловлю себя на мысли, что, оказывается соскучилась по людям и порождаемой ими суете.
Паренек убегает, оставляя нас наедине. Хабиб наливает мне чай и медленно пододвигает пиалу. Улыбка сползает с его сурового грубоватого лица.
— На работу ни ходиш, Иерди… — начинает он нараспев, подтверждая свою нелюбовь ходить вокруг да около, — Трубки ни биреш…Поговаривают, разводишся ти…
Черные глаза из-под нависающих надбровных дуг впериваются в меня, пригвождая к месту, в ожидании ответа.
— Так? — добавляет с нажимом.
— Так, — я беру пиалу, опуская взгляд.
Повисает непродолжительная тишина.
— Абидил тибя? — вкрадчиво интересуется Хабиб, и в его низком голосе четко прослеживается угроза.
И, о, как велик соблазн сказать, что да! Я почти уверена, что Рома после одного кивка моей головы проваляется в больнице минимум неделю…И, возможно, если бы я не натворила, всё, что натворила, я бы так и сделала, но…
— Нет, про тебя узнал, — поднимаю на Сатоева глаза и отставляю чай.
Он хмыкает, ничуть не смутившись, и трёт бороду.
— Не бил? — на всякий случай опять уточняет.
На это я не удерживаюсь и издаю истерический смешок. Кто ещё кого бил…Боже, от одного намека на произошедшее между нами меня кидает в удушливый жар. Щеки загораются и живот болезненно сводит. К этому я еще тоже не знаю, как относиться…Поэтому усиленно не думаю…Не думаю…Нет.
— Нет, мирно всё, — хриплю вслух.
Сатоев недоверчиво хмыкает, но дальше не расспрашивает.
— Хабиб, я…Я вот зачем тебя позвала, — облизнув губы, перехожу к цели нашей встречи, — Я расстаться хочу по-хорошему, понимаешь? По- человечески. Ты не обижайся…
Хаби поднимает на меня угрюмый взгляд, сцепляя ладони в замок, а я отчетливо понимаю, что всё делаю правильно.
— Ты вообще мужик отличный, — продолжаю бодрее, даже слегка заулыбавшись, — Правда! Надеюсь, ты свою жену полюбишь и будет отлично у вас все. Нет, так полгорода счастливы будут с тобой. А мне вообще никто не нужен, понимаешь? Ни мужик, ни секс, ничего…Я что-то устала от всего этого, одна хочу побыть. Просто одна. Я так давно замужем…А до мужа у меня тоже все время отношения были. Я тут сидела — вспоминала… Я с четырнадцати лет одна не была. Месяц — максимум между парнями…Это ненормально вообще…
Смеюсь. Мне правда вдруг кажется это чем-то ненормальным. Это постоянный круговорот любви. Или зависимости? Сейчас я склоняюсь к тому, что это было второе. Когда ты не знаешь, не принимаешь себя полностью. И, вместо того, чтобы узнать, ищешь желанной целостности в другом. Подстраиваешься, выслуживаешься, задвигаешь на второй план свои желания и интересы. Нам ведь с детства внушают, что мы чья-то половинка. И мы верим, ищем…Зря.
У каждого истинная любовь должна обязательно случиться только с одним
человеком — с собой.
— Пачему нинармално? — бурчит недовольно Хабиб, — Женщина под мущиной далжна быть, Иерди.
— Твоя, конечно, — благосклонно соглашаюсь.
Сатоев смотрит на меня с осуждением, а потом вдруг цокает языком и раскатисто смеётся.
— Ладна, Иерди, понял тибя, какие абиды. Ты чиго? Если што- зави. Всигда памагу.