34

В аудиторию я прихожу, как и всегда, одной из первых. Стеклов не наврал, мы и правда успели вернуться в Москву к шести утра. Спать я, естественно, не ложилась. Только приняла душ и прочла конспект, чтобы включить мозг, упорно возвращающий меня на несколько часов назад. В тот самый момент, когда Громов выл от боли, искренне не понимая, за что его вообще бьют.

Он не понимал, и Стеклов его с радостью просветил. Я слышала его грубый, отрывистый голос через приоткрытое окно в машине и, кажется, не дышала.

Да и сейчас тоже не дышу, когда все это вспоминаю.

Не дышу и ликую от свершившейся справедливости. Мне кажется, я так долго этого ждала…

Правосудия. Вот такого жестокого и осуждаемого, но ждала.

— Алиса, — зовет Вика, — ты меня слышишь вообще?

— Конечно, — киваю. Сама же и слова не помню из ее рассказа.

Вика подсела ко мне минут десять назад и увлеченно рассказывала, как вчера сходила на репетицию к нашим кавээнщикам.

— Я на год вперед наржалась. Они такие миниатюры сделали, ты должна это своими глазами увидеть!

— Здорово, — улыбаюсь и придвигаю к себе тетрадь.

Звенит звонок. В аудиторию почти сразу заходит Жулева, и наша группа дружно погружается в азы экономического анализа. Перешептывания стихают. Все настраиваются на работу, потому что с Жулевой шутки плохи. Она запомнит всех, кто наводит на паре смуту, и обязательно спросит за это уже на экзамене. Обычным языком — попросту завалит и отправит на пересдачу.

— Егор очень расстроился, что ты не пришла, Алис, — шепчет Вика.

— Была занята.

— Снова курсач писала? Кому на этот раз?

— Романову с третьего, — практически не вру, потому что и правда пишу сейчас ему курсач. Не конкретно вчера, правда, но все же.

— И как ты все успеваешь?!

— Приходится, — бормочу, стараясь не пропустить ни единого слова преподавателя. По этому предмету у нас стоит экзамен в конце семестра.

— Девочки, вы учиться пришли или как? — грозно звучит Жулева, и мы с Викой мгновенно закрываем рты.

Пока пишу, понимаю, что пару раз провалилась в воспоминания. Снова вчерашний вечер или сегодняшняя ночь, как правильно? Да неважно!

Меня туда тянет. Тянет с какой-то адской силой. Я даже начинаю обелять Глеба в своей голове. Он за меня заступился, сорвался посреди ночи за двести километров, чтобы набить морду одному козлу.

Это впечатляет, что уж тут скрывать. Это даже подкупает…

Я понимаю, что начинаю думать о нем в положительном ключе, что совсем непозволительно. Эти мысли кружат в моей голове и на следующей паре.

Боги, даже в моменте, когда я стою у доски, я думаю про Стеклова. Отвечаю, как единственная, кто поднял руку. Время пролетает быстро, а в журнале появляется еще одна пятерка в клетке напротив моей фамилии.

И все вроде бы идет хорошо, но мне не дает покоя какое-то странное чувство тревоги. Точно!

Я постоянно жду подвоха. Жду, чего он потребует от меня за свою вчерашнюю помощь, и, в страхе столкнуться с ним, даже не иду в столовую, хотя знаю, что он там и так редкий гость. Встретить его где-то на парковке рядом с универом шансов куда больше.

Как раз на большом перерыве и звонит мама. Судя по голосу, она явно в истерике.

— Алиса, мне сегодня звонил отец Громова! — выпаливает с визгом.

У меня от ее голоса почти сразу закладывает уши, зато я мгновенно понимаю и предмет разговора, и дальнейший тон, в котором он будет проходить.

— Саша в больнице! Его избили прямо у собственного дома!

— Меня это должно волновать? — Пытаюсь храбриться, но голос, кажется, все равно дрожит.

— Он говорит, это сделали по твоей просьбе. Говорит, что это ты позвонила ему и попросила спуститься!

— Я не понимаю, о чем он. — Пожимаю плечами, крепче сжимая пальцами смартфон. Если уж влезла во все это, то отпираться придется до конца. — Да и кого я могла попросить, мам?

Мама вздыхает. Я слышу, как она медленно будто отпускает эту ситуацию, берет себя в руки и дальше общается со мной в своей уже привычной манере — с легким холодком, но без повышенного тона и истерик.

— Ну вот и я так подумала, что ж они от нас никак не отстанут-то?!

— Не знаю, — мотаю головой, до боли впиваясь ногтями в ладошку.

Вот теперь становится страшно. Если все вскроется, я снова останусь виноватой. Родителям еще достанется…

Отец Громова просто так это не оставит. Боже, ну вот чем я думала, когда соглашалась на весь этот бред?

Дура, какая же я дура!

— Ладно, надеюсь, они там разберутся. В конце концов, полиция сказала, у дома есть камеры.

Вздрагиваю. В груди начинает ныть, а сердце предательски сжимается.

Камеры!

А если, если там будет видно, что я сидела в машине Стеклова?

— Как дела твои? — отвлекает от нахлынувшей паники мама.

— Хорошо. Обедаю.

— Ладно. Алина как? Что-то она вчера вечером совсем без настроения была?!

— Нормально у нее все.

— Ладно, но ты следи за сестрой! Слышишь меня?

— Слышу, — киваю и быстро прощаюсь.

Остаток учебного дня пытаюсь не думать ни про Громова, ни про маму и, не дай бог, про Стеклова. Его, кстати, в универе сегодня вообще не было. Это я узнала случайно, когда заглянула в туалет. Девчонки с его курса трепались, что Глеб с Германом, видимо, снова где-то затусили, и это к лучшему для меня.

Как только заканчивается последняя пара, сломя голову бегу на автобус и еду на работу. Быстро переодеваюсь в костюм Эльзы и еду поздравлять шестилетнюю именинницу.

Пока пляшу с детьми, пою песни и провожу конкурсы, тревожность падает.

По возвращении в офис переодеваюсь, сдаю сказочную амуницию и с двумя пересадками мчу на репетицию. Пока жду ребят, успеваю чуть-чуть накропать курсача этой бестолочи Романову и даже выпить кофе из автомата.

В восемь собираются все, кроме Стеклова. Звонить ему я боюсь, но настраиваюсь. Он меня подводит сейчас. И вот когда мой палец уже почти касается кнопки «вызов», в аудиторию заходит парень.

Высокий, темноволосый второкурсник.

— Привет! Я вместо Глеба. Текст весь знаю. В четверг не подведу. Меня, кстати, Дима зовут.