39

— Мне кажется, она плакала, — шепчет Настя. Они с Таней сидят на кухне, я же стою в ванной, прямо у двери и подслушиваю.

Нет, если бы я мазала лицо кремом, расчесывала волосы или занималась чем-то еще, а не прислушивалась к шёпоту девчонок, они не были бы мной услышаны. Хотя в моем варианте, все же подслушаны…но я стою, навостря уши, и чувствую себя такой жалкой.

Когда моя жизнь так резко побежала под откос?

Алинка, Стеклов, эта жалость девчонок и мои собственные реакции на этого заносчивого, не имеющего ничего общего с нормальным человеком гада, все это превратило мое прекрасное существование в этом городе, в какой-то кромешный ад и как из него выбраться, я не знаю.

— Алиса вообще последние дни странная, это из-за ссоры с Алинкой, думаю. Не хотела бы я делить парня с собственной сестрой…

— И не говори, Тань. Жуть. Алиску жалко, она из кожи вон ради этой сикалявки вечно лезет.

— Да сука она меркантильная, прикидывается вечно бедной овечкой, а Алиска ведется. Я бы на ее месте, эту сестренку обратно к мамке отправила.

— И я. Вообще, не понимаю, почему Алиска их всех не пошлет? Она не обязана до пенсии за этой дурой присматривать.

Танины слова отзываются в душе протестом. Мне хочется выйти, поспорить, сказать, что все не так, сказать, что Алина хорошая и все это просто обстоятельства, но я стою, приклеившись к полу, и молчу.

Я не один раз пробовала бунтовать. Пыталась донести до родителей, что гиперопека над сестрой не лучший вариант воспитания, пыталась сказать, что я не смогу всегда быть с ней рядом, но как итог, любой мой аргумент бился одной-единственной фразой: — Алина младше. Ты обязана за ней присматривать, ты уже взрослая.

Эта фраза прокатывала и в мои десять, и в мои двадцать тоже…

Качнув головой, чтобы переключить мысли, намеренно шумно открываю дверь и поправляю огромный кандибобер из полотенца на голове. Как только оказываюсь в прихожей, сталкиваюсь с двумя парами глаза. Я просидела в ванной часа два. Радует, что санузел тут раздельный и меня никто не тревожил.

— Алиска, ты как? — обеспокоенно спрашивает Таня.

— Все отлично, — выдавливаю улыбку и топаю к себе в спальню.

Алинка, судя по всему, еще не возвращалась.

В последние дни мы с ней сильно друг от друга отдалились. В моей голове до сих пор сидят ее обидные слова, что она кричала мне вслед у машины Стеклова. Ну а она, она считает меня настоящим монстром, который намеренно покусился на «ее парня». Про парня дословно…

Ближе к десяти вечера звонит мама и устраивает допрос с пристрастием. Жалуется, что Алинка постоянно говорит с ней без настроения. Пытает меня, что произошло, и, в конце концов, сводит все к тому, что это я виновата, потому что недоглядела, потому что посмела заниматься своей жизнью.

Я бы могла поспорить. Могла, но маме тут же станет плохо. Она начнет вызывать скорую, охать в трубку, а потом, возможно, и рыдать. Я знаю, что это дешевая манипуляция, знаю, но в силу характера и гиперответственности, которую в меня вдолбили с молокой этой же самой матери, каждый раз в голову закрадывается мысль: а вдруг сейчас все по-настоящему и мама не манипулирует?

Именно поэтому я молча выслушиваю мамины нотации, желаю ей спокойной ночи и кладу трубку. Алинка, вернувшаяся домой час назад, весь мой разговор с мамой слышит, сидя на соседней кровати. Слышит, и я вижу, как пару раз ухмыляется именно в те моменты, когда я нелепо оправдываюсь.

— А представляешь, что будет, если я ей расскажу, из-за чего у меня плохое настроение? — спрашивает, отрывая глаза от ноутбука. — Если мама узнает, что ты у меня парня увела, ее не то что на скорой увезут, ей гроб сразу заказывать придется.

Алинка ядовито улыбается и внимательно отслеживает мои реакции. Затаилась, как самая настоящая змея.

— Не думаю, что она одобрит этого «отбитого» парня. В прямом и переносном, кстати. Ну а мне, мне по ее же логике, пойдет и такой, — нервно смеюсь.

— Это почему? Стеклов красивый, богатый, умный, — загибает пальцы.

— А еще жестокий, лицемерный и эгоистичный. Он только рот откроет, и мама в обморок грохнется.

— Вообще, могла бы просто сказать мне спасибо, что я не сдала тебя маме, Алиса.

— Ага, — киваю, — спасибо. В ноги тебя прямо сейчас поклониться?

— Дура! — Алинка вспыхивает и, вскочив на ноги, выбегает из комнаты.

Устало прикрываю глаза и накрываюсь с головой одеялом.

Засыпаю быстро. Сплю крепко, но под утро мне снится Глеб. Точнее, то, как происходящее между ним и мной в машине, заходит дальше.

Распахиваю веки от своих же возбужденных стонов там, во сне. Резко подскакиваю на кровати, упираясь ладонями в матрац, и понимаю, что вспотела. Пижамные шорты и майку выжимать можно…

Субботу и воскресенье провожу за написанием курсовых на заказ и зубрежкой собственных конспектов. Алинка все выходные тоже сидит в комнате, но мы с ней не разговариваем. Она смотрит сериалы в наушниках и постоянно, что-то ест.

В понедельник, на пары, несмотря на то что нам в один корпус идем раздельно. Я выхожу чуть раньше, а сестра не торопится меня догнать, как делала это обычно. Меня это расстраивает, но вида я не показываю. Правда, когда иду в столовую, по привычке хочу написать Алинке, мы так постоянно делали, но, видимо, не сегодня. В итоге иду с девчонками из группы. Мы спускаемся на первый этаж, Стеклова я замечаю сразу. Замечаю и вспыхиваю, правда, Глеб проходит мимо, так, будто знать меня не знает. Может быть, не заметил?

Но когда идущий за ним Герман подмигивает мне, понимаю, что не «не заметил».

Прекрасно он меня видел…

Тушуюсь и как дура украдкой пялюсь Стеклову вслед, чувствуя себя еще более никчемной, но вида не показываю, потому что улыбаюсь, улыбаюсь, активно принимая участие в разговоре с девочками.

Говорю-говорю, а само́й почему-то снова хочется расплакаться…