Глава 4

Артём

Прочесываю камеры, которые можно найти в тех местах, откуда были сделаны фотографии. Сопоставляю факты.

Во-первых, там, где поймать фотографов можно, фотографируют разные люди. Значит, та же схема, что и с детьми. Юльку фоткали в институте. В машине с ее Денисом. На улице, в парке, на пробежке, с подругами…

Смотрю, как меняется Юля от фотки к фотке. Сначала яркая. Красивая, живая. Мимика очень выражена. Юля улыбается, грустит, о чем-то думает. Эмоции легко считываются, Юлька горит. На каждой фотографии — яркая искорка. Красивая. Объективно красивая. Миниатюрная, хорошенькая. Из тех, кто всю жизнь выглядит как ребенок.

Чем дальше листаю, тем больше меркнет Юля. Эмоции исчезают. Взгляд дикий, Юля худеет, бледнеет и даже мне заметно, что сходит с ума.

Набираю Маньку.

— Маньяка надо искать там, где Юля бывает каждый день, — сообщаю. — Или очень часто.

— Откуда выводы? — с интересом.

— Смотри, — рассуждаю. — Мы уже поняли, что маньяку нужен Юлькин страх. Фотографируют разные люди. Не сам. Как думаешь, ему хватает ее страха на фотографиях?

— Ну, судя по тому, что обнаглел настолько, что залез в дом — нет.

— Вот и я о том же, — внутри глухое удовлетворение от того, что я до этого додумался и Маша со мной согласна.

— Как Юленька? — переводит тему. — Еще не спит? Сможешь расспросить?

— Спит, — вру. — Поела и легла. Проверял. Дышит ровно, не прикидывается.

— Какая сильная девочка! — в голосе Маши удивление. — Женя сказал, что ела сама.

— Поуговаривал, — вру, чтобы было убедительно. — Пришлось нести на руках, рассказывать, как важно есть.

— И даже внутривенно кормить не угрожал? — Маша смеется.

— Сама поела, — вру. — Умная.

— Серьезно? — Маня удивлена. — Ты считаешь умным кого-то, кроме себя?

— Еще тебя иногда считаю. Кстати, как называется, когда человек вроде умный, но иногда не замечает обмана и тупит на ровном месте?

— Наивная, — подсказывает подруга. — Да, Юленька очень наивная девочка. Она молоденькая, может себе позволить.

— Плохо. Поговори. Мудаков выбирает, присмотреть некому.

— А ты чего за нее так печёшься? — Маша удивлена.

— Как ребенок, — объясняю ей и самому себе. — Дурная. Защитить некому. Опять вляпается, никого рядом нет.

— То есть ты относишься к Юле, как к ребенку? — по голосу слышно, что ответ Машу удовлетворил. — С детьми ты дружишь. А с Юлей? Еще не доконал?

— Кидалась флакончиками, злилась, говорила, что не влюбилась бы в такого, как я, ни за что на свете, — говорю часть правды, чтобы Маша не переживала.

Зачем я это делаю? А я пока не понял. Не хочу, чтобы кто-то вмешивался. Маша поймет, что Юля ведет себя нетипично, и прилетит разбираться. Вот. Я просто Машу берегу.

— Ладно, завтра заеду к вам, — судя по голосу, ответ всех удовлетворил. — Узнай у Юли про учебу в институте, мне кажется, она провисла. Напомни заниматься. Артём, напомни, а не стой над ней, как удав над кроликом, пока она все не вызубрит? Понял?

— Понял, — киваю.

— Ложись спать, завтра много дел.

— Хорошо, — киваю.

— Я очень люблю тебя, — в голосе тепло.

— Я тоже, — улыбаюсь. В руках тепло. — Малого береги. Его тоже люблю.

Отключаюсь. Еще какое-то время купаюсь в эмоциях. Машка. Светящееся пятно у меня в голове. Едва ощутимое тепло по телу. От Маши светло. И тепло. Без нее и Жени было холодно, и я, как дурак, даже летом спал под тремя одеялами. Жить без них научился. Но не хочу. Без них единственное, что спасало — адреналин. Было весело. Денег много, на работе ценили. Но дурацкий холод. Тепла больше хочется.

Иду в душ. Достаю из рюкзака чистую одежду. Машка называет меня педантом. И подозревает ОКР. По факту, напрягает любой намек на грязь. Терпеть могу, но стараюсь не терпеть. Переодеваюсь опять в рабочее. Джинсы, толстовка. Мало ли что будет ночью.

Проверяю Колю, который сегодня дежурит в квартире напротив на подхвате. Тоже хлюпик, но может пригодиться.

— Можешь подремать в коридоре, — отдаю приказ. — Только в коридоре. Чтобы я стукнул в дверь, и ты тут же выскочил.

— Не буду замыкаться, — Коля кивает. Лицо сосредоточенное.

Внутри глухое удовлетворение. Молодец. Знает, что я опытнее. Признает правоту. Старается. Со мной не сравнится, но толк может и будет. Мне было бы спокойнее с Бессмертным. Он опытнее, сильнее. От Коли с Жекой ничего особо не жду. Но пойдет. Иду обратно к нам проверять Юлю. Запираю дверь на все замки, прислушиваюсь. В Юлькиной комнате тихо, но я всегда все делаю качественно.

Захожу к ней, прислушиваюсь к дыханию. Дыхание сбивчивое, как будто рыдает. В комнате душно и затхло. Балкон закрыт.

— Во-первых, я знаю, что ты не спишь, — выношу вердикт. — Во-вторых, не знаю, что с этим делать.

— Идти спать, — тонкий голос с кровати.

Ага, размечталась.

— Давай откроем балкон и окна на проветривание, — предлагаю. — Я услышу, если кто-то полезет. Я чутко сплю.

— Нет! — подрывается и закрывает собой балконную дверь. Снова трясется, зуб на зуб не попадает.

Маша, я тебя ненавижу. Никого умнее к ней приставить нельзя было?!

Включаю свет, изучаю детали. Юлька зареванная, растрепанная, влажная и несчастная.

— Вот что мне с тобой делать? — спрашиваю в пустоту.

— Оставить в покое? — робко.

— Не прокатит, — качаю головой. — Давай лягу у тебя в комнате.

— Со мной на кровати? — глаза распахиваются. Боится.

— Нет, — успокаиваю. — На полу.

Что мне с ней еще делать?..

Приношу одеяло и подушку. Открываю балкон, выключаю свет и ложусь между балконом и кроватью, перегородив собой всю комнату. Комната для меня маловата, ноги упираются в стену, но жить можно.

Пол твердый. Мне нравится. В интернате частенько так спать приходилось, я привык и оценил преимущества.

Спина выравнивается сама собой, позвоночник хрустит. Полезно, да.

Перевожу взгляд на Юлю. Сидит, прижав коленки к груди, на меня смотрит.

— Что? — уточняю.

— Тебе неудобно! — с ужасом.

— Нормально, — отмахиваюсь. — Спи.

Не ложится. Что ты будешь делать?!

— Ну иди сама попробуй, — предлагаю. — Это приятно. И полезно.

Юля медленно слезает с кровати. Реально ко мне пойдет, что ли? Я бы хотел.

Подвигаюсь, освобождая место рядом с собой на подушке. Интересно, ляжет?

Замирает, разглядывая.

— Можно вслух? — пытаюсь наладить коммуникацию между нами.

— Это некрасиво, — Юля присаживается рядом со мной на колени, щупает руками жесткий паркет.

— Со мной некрасиво молчать об эмоциях, это как разговаривать на иностранном языке рядом с незнающим его человеком.

Почему-то совсем не напрягает объяснять Юле такие нюансы. Как своим. Меня бесит, когда люди спрашивают из любопытства. Мартышкой в зоопарке себя чувствую. Но нравится, когда реально хотят наладить общение. Тогда, наоборот, чувствую себя таким же, как и они. Только иностранцем. Юля хочет наладить общение. Это приятно.

— Ты очень большой, — шепчет.

— Генетика плюс тренировки, — объясняю. — Мы находили фотографии моего деда. Настоящий богатырь. Все село держал в страхе.

— Почему в страхе? — Юля удивляется.

— Потому что считали колдуном. Поржать хочешь?

— Ну, давай, — неуверенно.

— Мы с напарниками пробовали выяснить мою генетику, чтобы понять, с чем имеем дело. Нашли село, откуда я родом, ездили туда поговорить. Так одна бабка стала креститься и брызгать в меня святой водой… — смеюсь, вспоминая. Юлька тоже смеется.

— А ты что сделал? — с любопытством.

— Стал корчиться и делать вид, что из меня демон выходит.

— Маша тебя побила? — спрашивает Юля с пониманием.

— Когда перестала смеяться, — улыбаюсь, вспоминая те времена. Второй год нашей работы в команде. Молодые, туповатые, азартные, инициативные. Попёрлись к чёрту на кулички мою родню искать. На машине. По дороге заглохли в какой-то глуши. Я толкал, Женя газовал, Маша рыдала от смеха и снимала на камеру. Почему-то хочется рассказать об этом Юле. Кажется, она поймет и оценит. Легко. Нашел нужное слово. С Юлей легко. — Самый прикол в том, — рассказываю, — что деда местные считали каким-то суперколдуном. Мол, он нечисть с кладбища водил, демонов вызывал, порчи делал… А я на него очень похож внешне. А по характеру — не похож. Дед был буйный, его реально боялись. Та бабка решила, что я то ли демон, то ли наказание деда за все его грехи.

— Тебе было обидно? — в голосе Юли сочувствие.

— Не-а. Просто стал перечислять названия болезней на латыни. Даже выражения лица не менял. Ту бабку как ветром сдуло. Больше она к нам не вышла, как Маша ни старалась.

Юля смеется. Мне нравится ее смех. Он как золотисто-розовый ручеек. Красивый. И Юля красивая. И голос красивый. Нравится смотреть. Как на картинку. Со стороны.

— Может, всё-таки пойдешь на диван? — Юлька мрачнеет.

Не хочу. С ней все тухнет. Когда смеется — светло. Когда мрачнеет — тьма беспросветная. Если я это так ощущаю, то каково ей?

Пытаюсь понять, чего ей сейчас хочется. Чтоб пожалели. Маша говорила, что женщина в уязвимом положении всегда хочет, чтобы ее пожалели, как маленькую девочку. Машу жалел Женя, я жалел делами. Ну не способен я жалеть кого-то. Или всё-таки?..

Ищу в себе. Хочется. Чего?.. В голове картинка, как глажу Юлю по голове. Милая. Не хочу, чтобы ты грустила.

— Иди ко мне, — зову.

Юлька отпрыгивает.

— Выплюнь свою милашную личину и больше никогда мне ее не показывай! — хочет сказать строго, но получается мило.

— Да я не милашка, я уже от себя импровизирую, — объясняю. — Иди, я же знаю, что хочется. Просто обниму и поглажу по голове. Тебе сейчас надо.

— Не хочу, — складывает руки на груди.

— Почему? — становится интересно.

— Ты подумаешь, что я влюбилась, и будешь мне капать на мозги, — решительно отползает подальше.

— Не подумаю, — уговариваю. — Ты слишком умная, чтобы влюбиться. Просто каждому человеку нужно быть слабым с кем-то.

— Даже тебе? — с любопытством.

— Даже мне, — признаюсь. — Но редко.

— И что ты делаешь? — подползает чуть ближе.

Копаюсь в себе. Никому об этом не говорил. Ладно…

— Только это большой секрет, — предупреждаю. — Об этом знают только напарники.

— Ты делаешь что-то странное? — снова отползает.

— Да нет, — признаюсь. — Просто тупое.

— И что же?

Борюсь с внутренним протестом. Ладно уж, расскажу, чтобы ты расслабилась.

— Тут два варианта. Либо сижу у Жени, играю с ним в плейстейшен и на всех жалуюсь. Либо иду лежать у Маши на коленях и тоже ей на всех жалуюсь.

— Это мило, — Юля улыбается.

— Ага, — киваю. — Иди ко мне лежать и на всех жаловаться.

Неловко подползает, укладывается на плечо. Обнимаю, ужасаясь тому, насколько худая и хрупкая. Накрываю одеялом, глажу по голове. Волосы мягкие, от Юльки пахнет чем-то сладким и женским. Милая. Как котенок на плече. Тонет в моем теле, реально, как под еще одним одеялом.

— Ну, — тороплю, — кто обидел? Я никому не расскажу, что ты мне говорила.

— Папа, — вздыхает. — Сначала не поверил в маньяка. Потом сказал, что это глупые шутки, — всхлипывает.

— Урод твой папа, — констатирую.

— Артём! — строго.

— Вещи своими именами, — объясняю. — Я, как закончим дело, из принципа ему скину фотографии с расчлененкой и пояснениями. Там тоже сначала не верили, что все серьезно. Потом было уже поздно. Но тебе не буду рассказывать. Может быть, потом, как дело раскроем.

Ловлю себя на том, что вообще-то не против продолжить с Юлей общение, когда дело закроется. Что со мной? Где Белкина, чтобы объяснить и вылечить?!

— Ты их ловил? — снова оживляется Юлька у меня под боком.

— Часть — да, часть просто скопировал у коллег для коллекции. Мне нравится держать у себя как память о том, что бывает, когда люди слишком беспечны. Действует отрезвляюще.

— Это законно копировать? — протеста в голосе нет, значит, говорим правду.

— Нет. Но иногда можно, если очень надо.

Молчит.

— Еще жаловаться будешь? — уточняю.

— Наверное, нет.

— Жених твой, — подталкиваю. — Ну?

— Некрасиво жаловаться на жениха, — тихо мне в плечо.

— Так он всё еще жених? — становится интересно.

— Не знаю, — Юля всхлипывает. — Решу, когда все это закончится.

— Тоже верно, — соглашаюсь. — Глупо принимать решения на эмоциях.

Молчим. Просто глажу Юльку по голове, перебирая мягкие волосы, а она рыдает, заливая слезами мне толстовку.

— Хочу тоже у тебя спросить, — поднимает голову. — Только это бестактный вопрос.

— Не захочу — не отвечу, а ты не обидишься, — предлагаю сделку.

Кивает.

— Как ты стал таким?

— Каким? — пытаюсь понять.

— Ну, без эмоций. Ты таким родился?

— Не знаю, — говорю честно. — Родители маргиналами были, когда мы с ребятами пытались что-то выяснить, их уже не было в живых. Маша говорит, что не знает, генетическое или потом появилось. Просто, сколько себя помню, были какие-то слабые отголоски. Но тут есть еще такой момент: у меня бывает сезон экзорцизма.

— Тебя поливают святой водой и читают молитвы? — Юля хихикает.

— В первые два раза хотели, потом поняли, что за штука. Раз в год-полтора я резко начинаю чувствовать. И меня накрывает. И я веду себя, как дурак. Но в моменте кажется, что я прав и ничего сделать я с этим не могу. Ругаюсь со всеми, ухожу с работы… — не хочу посвящать Юлю в некрасивые подробности с групповыми драками и разгромленной квартирой. — Потом меня отпускает, и я пару дней хочу, чтобы меня пожалели. Потом еще пару дней у меня все прекрасно, я всех люблю и со всеми дружу, — сам смеюсь от идиотизма того, что со мной происходит. — Из этого Маша сделала вывод, что всё-таки не в генетике проблема. Просто родителям было пофиг на меня, а мне теперь пофиг на всех.

— Пофиг? — Юля пугается. — Родителям?

— Мы читали мое дело из интерната, — объясняю. — Когда меня забирали, мне было три года, я жил в собачьей будке и пытался обглодать кости, которые ей кидали, — снова смеюсь, представляя эту картину.

— Тёмочка! — Юлька, наоборот, лезет с обнимашками.

— Ну пожалей, если хочется, — разрешаю.

Раньше такое разрешал только Маньке. Ладно, Юле не жалко. В конце концов, я ее тоже жалею.

— Тёмочка! — гладит меня по голове.

— Да я не помню уже, — смеюсь. — Осознавать себя начал в детском доме. Там все дрались за кусок хлеба, воспитатели на нас орали и били, а по вечерам запирали провинившихся в темной кладовке. Мне повезло. Мне было реально пофиг. Кусок хлеба себе отобью и мне прекрасно. Кашу у старшаков сопру — вообще замечательно, — смеюсь. Умом понимаю, что треш, а все равно смешно от себя и этого кошмара. — Так вот, ребенок учится распознавать и испытывать эмоции у родителей. Я не научился. Потом в детском доме и интернате были две эмоции — злоба по детству, и секс, когда подросли и трахались каждый с каждым, когда воспитатели не видят. Вот этому и научился. Можешь не дрожать, Маша меня перевоспитала. Еще был один наставник. Он был полковник в отставке. От нечего делать стал с детдомовскими заниматься. Меня приметил, стал учить. От него я узнал про психологию противника. Вот такой и есть — мужскую психологию понимаю, какие-то реально сильные чувства могу ощущать отголосками, остальное — мимо.

— Ты не умеешь влюбляться? — смотрит на меня с любопытством.

— Влюбляться — нет, это слишком сложно для меня. Любить — да.

— И кого же ты любишь? — Юля снова устраивается на плече. И мне приходится рассказывать ей сказочки, чтобы не рыдала.

— Машу и Женю. Еще их детей. Все. Ладно, не все. Что-то очень похожее на любовь испытываю к Миле и Максиму, детям другого напарника. Но своих больше.

— А что такое для тебя любовь? — Юля ерзает. — Мне просто интересно.

— Когда от человека тепло, — пытаюсь воспроизвести в себе это чувство. — А еще тебе главное, чтобы у него все было хорошо. Рядом он или далеко. Просто все хорошо.

— Ты поэтому говоришь, что не готов к отношениям? — спрашивает любопытная заноза.

— Да, — объясняю. — Я способен любить только по-семейному. Все. С остальными мне не интересно. Давай теперь тебя пытать буду? Почему только я рассказываю?

Мне вообще-то тоже интересно, что у нее там с женихом, что с отцом, а что с чувством вины. Новое чувство. Мне интересно узнавать человека.

— Спать хочу, — Юля зевает.

— Реально или от разговора уходишь? — пытаюсь понять.

— От разговора ухожу, — признается. — Давай завтра.

Нечестно, но ладно. Спасибо за то, что не обманула. Я этого терпеть не могу.

— Можно я на тебе посплю? — жалобно.

— Спи, — разрешаю. Поворачиваюсь на бок, чтобы голова Юли была на подушке. Прижимаю к себе. Тонкая совсем. Мне приятно впечатывать ее в свое тело. Чувствую себя сильным. А она маленькая и хрупкая. Спи уже, заноза, поймаю я твоего маньяка. Из депрессии выведу, плюс-минус помню, что Маша обычно делает. И с институтом посмотрю, что можно сделать завтра. Кто ж еще, кроме меня, тебя спасет?..

Глажу Юльку по голове, закачивая и ее, и себя. Нежная. Чувствую, что в ней мягко всё — волосы, кожа. Только тело острое, одни кости торчат. Кто ж тебя довел до такого состояния?.. Найду — убью. Даже я понимаю, что нельзя так поступать с беззащитными людьми.

Закрываю глаза и проваливаюсь в сон. Я умею делать это по команде. И практически никогда не сплю глубоко, просыпаюсь от малейшего шороха. Сейчас остро ощущаю, как Юля ворочается и вздрагивает во сне, пытается плакать, но быстро успокаивается. Равномерно гудит холодильник на кухне, ветер шелестит на улице, кто-то ходит по подъезду… Проваливаюсь в глубокий сон, в котором остается только Юлино дыхание и мягкие волосы у меня под носом.

В глаза что-то светит. Открываю их и одновременно встаю. На окне светом вырисовывается смеющийся клоун.

На автомате хватаю Юльку вместе с одеялом, тащу в коридор, сгребаю со стола свои вещи, открываю дверь и ногой бью в квартиру Коле.

— Держи! — сую Юлю ему. Сам бегу по подъезду, рассовывая вещи по карманам. В голове есть картинка двора, я точно могу сказать, из какого окна светили. Дом такой же, значит, могу просчитать и расположение квартиры…

Спускаюсь вниз практически по одним перилам, магнитным ключом открываю дверь подъезда напротив. Мчусь вверх, на восьмой этаж. Пинком открываю дверь нужной квартиры, врываюсь, держа наготове пистолет.

Черт! У окна стоит перепуганный подросток с лазером. Хочется побиться головой о косяк. Да что за невезуха сегодня?!!